Дневник Серафины

Крашевский Юзеф Игнаций

Отец, Юзя, приехавшая в город тетя, камергер, точно сговорившись, стараются развлечь меня, развеселить, и легкомысленное их настроение невольно сообщается мне. А потом я казню себя и плачу у кроватки покойного Стасика.

15 октября

Юзя устраивает званый вечер, на который пригласила самое что ни на есть избранное общество, всю городскую elite [61] . Заручившись поддержкой папы, она умоляет меня непременно быть у нее. Напрасно я толковала им, что в сердце у меня траур по Стасику, — Юзя встала передо мной на колени, целовала руки; отец тоже приступил ко мне с просьбами и уговорами. Они так насели на меня, что в конце концов я сдалась и обещала приехать

на часок и посидеть в уголочке. Их доброхотство — сущее наказание для меня.

61

элита (фр.).

Юзя уехала, взявши с меня обещание быть у нее. Волей-неволей, пришлось позаботиться о платье и прочих принадлежностях туалета: у меня ничего нет. Призвав Юльку, я послала ее к мадам Идалии. В последнее время я отстала от моды и не знаю даже, что сейчас носят.

Наряд должен быть подчеркнуто скромный. Но я не могу отказать себе в удовольствии показаться в обществе в своих бриллиантах. Они придадут мне солидность. Явившуюся модистку я попросила освежить и подновить мое бархатное платье. Она попыталась возразить, что бархат в моем возрасте не носят, но я настояла на своем. Тогда она предложила отделать его зеленым. При виде моих бриллиантов она так и ахнула и даже руками всплеснула от восторга. Они и вправду необыкновенно хороши — небольшая изящная диадема, колье, браслет и брошь… Я дала понять модистке, что хочу выглядеть старше своих лет, но она усомнилась, удастся ли это мне.

Давно уже не разглядывала себя в зеркало с таким пристальным вниманием. Заплаканные глаза, бледные губы, но в общем я осталась собой довольна. Юлька уверяет, будто во всем Львове ни у кого нет таких красивых плечей, как у меня, а мадам Идалия непременно, de riqueur, хочет их открыть. Придется забиться в уголок потемнее и вынести эту пытку!

17 октября

Вечер у Юзи превзошел мои ожидания… Я приехала в сопровождении папы, когда в гостиной уже было много народа. Юзя поспешила мне навстречу, и я шепнула ей на ухо, чтобы она посадила меня где-нибудь в укромном уголке. При взгляде на мои бриллианты Юзя прямо остолбенела, — я заметила, как она покраснела не в силах слова вымолвить. Дамы, образовав полукруг, с любопытством наблюдали за нами издали. По гостиной пронесся шепот, я почувствовала, что у меня пылают щеки, и поспешила присесть на оттоманку рядом с какой-то старушкой; престарелая баронесса — Юзя познакомила нас — сразу же стала жаловаться на невыносимую духоту, за что я была ей очень признательна, так как это помогло мне немного прийти в себя. Поначалу я ничего вокруг не замечала, но постепенно волнение мое улеглось. Юзя, ее муж, отец беспрерывно кого-то подводили ко мне, — перед моими глазами мелькали черные фраки, белые перчатки, в ушах звучали имена, и новый знакомый, обменявшись со мной несколькими фразами, исчезал в толпе гостей. В голове у меня все перемешалось, и я, хоть убей, не знала, кого представляли мне, а кого нет.

Начались танцы. Я предупредила заранее, что танцевать не буду, и слово свое сдержала. Вскоре ко мне подошел папа с сияющим от радости лицом.

— Ты произвела furore [62] ! Клянусь честью! Все жаждут с тобой познакомиться. Мужчины восхищены, женщины завидуют. Ты всех затмила своей печальной красотой. А о бриллиантах и говорить нечего!..

Усмехнувшись, я заметила, что успехом своим обязана прежде всего им.

— Вовсе нет! — возразил отец. — Ты сегодня на редкость хороша… Поверь мне, ты производишь фурор!

62

Фурор (фр.).

То же самое слово в слово повторила Юзя, но мне это глубоко безразлично.

В разгар вечера, обходя танцующих, приблизился ко мне шевалье де Молачек и сел рядом. Он долго занимал меня разговором, а я со вниманием слушала его, — ему известна вся подноготная о присутствующих. Язык у него острый, но он оправдывался тем, что хотел развлечь меня. Он в совершенстве

владеет несколькими языками и, как видно, объездил весь мир. Особенно доставалось от него мужчинам, — о каждом отпускал он двусмысленные замечания, вроде бы невинные, но бросающие тень. Начинал с похвал, однако его похвалы, точно румяный плод с червоточиной.

Собеседник он в самом деле занятный и остроумный и, надо отдать ему должное, обходится без высокопарных слов и надоевшей ханжеской нравоучительности. Снисходительный к человеческим слабостям, он не считает нужным их скрывать…

Хотя я не собиралась надолго задерживаться у Юзи, вырваться от нее никак не удавалось. Папа сел играть в карты и забыл обо мне. А Юзя заклинала не портить своим отъездом ей вечер. Пришлось дождаться ужина и даже сесть за стол, но я успела шепнуть папе о своем желании поскорей уехать.

Улучив момент, мы незаметно вышли, хотя это не укрылось от внимания Молачека, и он вместе с еще двумя господами, чьи фамилии я не запомнила, проводили меня до экипажа. Папа остался в надежде отыграться.

Еще печальней, чем перед балом, вернулась я домой. Веселье, блеск, беспечность подействовали на меня гнетущим образом. В моем воображении возникла чудовищная картина, словно все они кружатся в вихре танца на краю пропасти. Над этой нарядной толпой незримо витали смерть, разорение, несчастья, ненависть, месть… Недалек тот день, когда половину розовых платьев сменит траур…

Быстро переодевшись, я пошла в комнату Стася, терзаемая раскаянием.

18 октября

Этот бал был для меня подлинной ловушкой. Не следовало туда ездить, — теперь отбоя нет от новоприобретенных знакомых: нескончаемой вереницей они сменяют друг друга, и несть им числа. Все, кто был мне представлен, набиваются с визитами, и первый — шевалье де Молачек, которого привел отец.

Мне кажется, человек этот обладает колдовскими чарами. Он не пробуждает к себе ни расположения, ни симпатии, и обаяния в нем нет, зато есть некая сила, которая невольно влечет к нему и вместе отталкивает. Обычно невыразительное лицо его время от времени искажает саркастическая, тщательно маскируемая усмешка. Но едва появившись, она мгновенно и бесследно исчезает.

Он невольно приковывает мое внимание, хотя вряд ли заслуживает этого. В его благовоспитанности есть нечто неестественное, загадочное; чувствуется, она не прирожденная, как у других, а приобретенная, выработанная. Про него можно сказать, что он — превосходный актер, исполняющий в жизни не свою роль.

Он как будто не имеет никаких видов на меня, что я особенно в нем ценю, и, кроме того, его болтовня меня развлекает. Папа очень дорожит знакомством с ним, как, впрочем, со всеми, кто занимает высокое положение. Он питает слабость к титулованным сановникам; быть представленным ко двору — предел его мечтаний, а столичная жизнь кажется ему земным раем. Если бы у папы была хоть какая-нибудь возможность покинуть Львов и, получив пусть самое незначительное придворное звание, переехать в Вену, он был бы вполне счастлив. Потому, наверно, до сих пор не может он забыть старого генерала, которого, к счастью для меня, нет во Львове. Боюсь, как бы в воображении отца его место не занял Молачек, — у него тоже большие связи, и он без конца похваляется своим положением при дворе.

Приезжала Юзя поблагодарить меня за то, что я посетила ее бал, и сообщила много интересных подробностей. Она уверяет, будто слышала обо мне лестные отзывы и мне обеспечен hors ligne [63] успех в здешнем избранном обществе; напрасно она думает, что меня это хоть сколько-нибудь привлекает.

То ли я раньше времени состарилась, но меня это нисколько не волнует.

Папа настаивает, чтобы мы начали принимать у себя; многие стремятся бывать у нас в доме, и я боюсь, что придется согласиться. Если мне самой не суждено быть счастливой, почему бы не доставить удовольствие другим, тем более что для меня это не составит труда.

63

исключительный (фр.).