Дневник Серафины
Шрифт:
Богатая, благовоспитанная, веселая, Флора выгодно отличается от этой ходячей добродетели — Адели. Посмотрим, чего она стоит…
2 июля
Мы с Флорой, точно две сестры… понимаем друг друга с полуслова. Она призналась мне, что ее руки добивается некий банкир из Вены — богатый плешивый старик. «Но меня это не пугает, — тут же оговорилась она. — За молодого выйти не штука, зато я стану обладательницей редкостных драгоценностей… От его первой жены осталось прелестное колье… не меньше шестидесяти тысяч гульденов стоит… И особняк у него на Ринге!..
Еще
Я тоже не осталась перед ней в долгу и открылась, кого прочат мне в мужья. И как только представился удобный случай, познакомила ее с Оскаром. Но в другой раз поостерегусь сводить их, — бесстыдник так уставился на нее, что меня зло взяло. Напрасно он воображает, что я позволю ему волочиться за каждой юбкой!
Но Флора очень быстро раскусила, с кем имеет дело, я стала подтрунивать над ним, чем и охладила его пыл.
— Ну, что ты скажешь? — спросила я, когда он ушел.
— Непривлекательный, — отвечала она серьезно, — но для мужа как раз il est suffisamme'nt laid [48] … умом тоже не блещет, но это даже к лучшему. Важно узнать, действительно ли он богат? И не деспот ли?
— Он слушается меня.
— C'est tout се qui il faut… [49]
48
достаточно некрасив (фр.).
49
Это то, что нужно… (фр.)
— Ну, что ты посоветуешь?
— Одно могу только сказать: если нет другого выбора, я бы согласилась.
— Даже не любя?
Она пожала плечами и улыбнулась, показав два ряда красивых белых зубов.
— Любовь — жалкий фарс! Она хороша в романах, а в жизни cela ne compte pas, се n'est pas serieux [50] .
Она права, я не хочу быть несчастливой, как мама. Богатство… свобода… что может быть важнее. Велю ему купить такое колье, что Флора от зависти позеленеет.
50
это ни к чему, не имеет никакого значения (фр.).
Вечером, когда мы остались вдвоем, мама обняла меня, поцеловала, назвала «душечкой». Я поняла: предстоит серьезный разговор.
— Милая Серафина, — начала она, — ты слишком сурово обращаешься с бедным, добрым юношей, влюбленным в тебя по уши. Обнадежь его, не отталкивай от себя… Надо кончать с этим.
— Надо?!
— Да, другого выхода нет. Тайный советник торопит с ответом. Оскар, по его словам, совсем обезумел и досаждает ему просьбами поскорей порешить дело с женитьбой. Он опасается, как бы Оскар с горя не сделал чего-нибудь над собой.
— Как бы не так! — Я рассмеялась. — Может, он утопится или со скалы бросится?
Мама покраснела.
— Вряд ли он на это способен. Но какую-нибудь глупость выкинуть вполне может.
—
— Так или иначе, соглашайся, другой такой партии не представится.
Я упросила маму дать мне на неделю отсрочку. Не знаю, как быть… Не могу решиться…
Адель посеяла в душе моей сомнения, Флора развеяла их. И я то решаюсь, то меня охватывает страх…
Неделя! Неделя на размышление… Отец сердится, генерала не видно.
8 июля
Никому в целом свете, только дневнику могу я поведать свою тайну.
Скажи мне кто-нибудь несколько дней назад, что со мной произойдет подобное, я бы рассмеялась ему в лицо. Невероятный, ужасный случай!..
Назавтра после разговора с мамой погода была отличная, и барон с советником предложили всей компанией поехать в горы. Нас, по обыкновению, оставили вдвоем, и мама со своими спутниками умышленно шла так медленно, что я с беспокойством оглядывалась, боясь остаться наедине с Оскаром.
И мои опасения оправдались. Но я думала, самое большее — он возьмет меня за руку, подойдет ближе, чем дозволяется приличиями, но что он способен на такой чудовищный поступок, никак не подозревала… Еще в начале прогулки я заметила, что он как-то особенно беспокоен, возбужден, больше, чем обычно, рассеян, отвечает совсем уж невпопад, умолкает на полуслове, в общем, ведет себя очень странно.
Солнце закатилось за горы, начинало смеркаться. Видя, что мама далеко отстала, я остановилась и, обернувшись, глядела на дорогу. Вдруг чувствую, кто-то подхватил меня на руки. Хочу крикнуть и не могу: во рту, точно кляп, носовой платок. Этот наглец Оскар сгреб меня в охапку и потащил. Откуда только силы у него взялись?
Не успела я опомниться, как оказалась в экипаже, — видно, лошади стояли поблизости наготове. Я прянула к дверце, пытаясь открыть ее, но лошади мчались во весь опор. Стала звать на помощь: тоже бесполезно, — кругом густой лес. Бешенство, ярость овладели мной, но он не дал мне даже шевельнуться, целовал руки и насильно склонил меня, беззащитную, к повиновению.
Нет, я не в состоянии описать эту сцену. От стыда и страха я чуть не потеряла сознание. Лошади неслись вскачь, я билась у него в руках, вырывалась, но все напрасно. Стемнело, силы оставили меня… Я просила, молила о пощаде, — никакого результата. Бормоча что-то невразумительное, с дико горящими, как у Ропецкой, глазами, он душил меня в объятиях, целовал. Хотя я не из числа тех девиц, которые чуть что хлопаются в обморок, но в конце концов, обессилев, я, кажется, лишилась чувств. Тогда остановили лошадей, принесли из ручья воду, и, когда я пришла в себя, карета снова тронулась.
Мольбы были напрасны. Мой обезумевший суженый насильно надел мне на палец бриллиантовое кольцо. Не знаю, долго ли мы ехали, наконец экипаж остановился, и меня в слезах ввели в дом, по виду напоминающий постоялый двор. Оскар помог мне подняться по лестнице. Для нас были приготовлены комнаты.
Только на третий день приехал барон с советником и освободили меня из неволи. В Карлсбаде никто не знает о случившемся. Пустили слух, будто я заболела. Ночью на полпути от города меня встретила мама. Оскар, видимо, даже не понимает, что совершил преступление. Он, точно в бреду, беспрестанно что-то бормочет и целует руки то маме, то мне…