Дневник Серафины
Шрифт:
Желая его ободрить, мама обратилась к нему с каким-то вопросом. Он вздрогнул и обернулся к дяде; тот шепнул ему на ухо ответ, и Оскар, как попугай, повторил, но при этом дважды запнулся и так спешил, что понять было ничего невозможно.
Так прошло несколько мучительных минут, наконец разговор наладился. Тайный советник не без умысла пересел поближе к маме, и освободившееся между нами место занял Оскар. Он наклонился ко мне и заговорил… Ох, да никак его подучили!.. Он так и сыпал словами, словно затвердил урок. И не спускал с меня сияющих от радости глаз. Мне стало тошно
— Вы долго еще пробудете в Карлсбаде?.. Я очень рад… Надеюсь часто видеться с вами и познакомиться поближе…
Эта фраза, разумеется, была заранее заготовлена, а следующую он сочинил сам, за что дядя покарал его строгим взглядом.
— Я люблю красивых женщин!
— Я себя к их числу не отношу, — шутливо заметила я.
— А это что! А это что! — говорил он, смеясь и тыча пальцем в зеркало.
Дядя между тем уверял, будто Оскар даже в Карлсбад привез с собой книжки. И вообще, он, дескать, очень любит читать…
— А что вы сейчас читаете? — спросила я.
Оскар бросил умоляющий взгляд на дядю.
— «Трех мушкетеров» Дюма, — подсказал дядя.
— Да, «Трех мушкетеров»…
Сказав это, он покраснел и, взглянув на меня, облизнулся. Я отвернулась. Тогда он нагнулся и стал разглядывать мои руки, восхищенно покачивая головой.
— Какие у вас красивые ручки… так и расцеловал бы их!
Я спрятала руки за спину.
— Ну, пожалуйста, не надо! Прошу вас! — взмолился он.
Я смерила его строгим взглядом и приняла позу примерной ученицы.
— Вы сердитесь на меня?
Вместо ответа я лишь пожала плечами.
— Когда вы ходите гулять? — шепотом спросил он.
— Мы целый день гуляем, — отвечала я.
— Если вы позволите, я буду вас сопровождать. Я уже могу ходить, только не очень быстро…
«Уже», значит, так было не всегда. Он возбуждает во мне отвращение и вместе жалость. К счастью, первый визит длился недолго. Тайный советник что-то сказал маме, после чего они встали, и мама проводила их до дверей. Оскар сначала поцеловал маме руку, потом поднес к губам мою, восторженно глядя на меня и посмеиваясь.
После их ухода воцарилось молчание. Мама вздыхала, барон жевал губами, а я, как подкошенная, упала в кресло.
Барон переглянулся с мамой.
— Бедный юноша, такой робкий! — сказала мама, посмотрев на меня. — Продолжительная болезнь и одиночество сделали его необщительным… И диким. Вот освоится немного и, ручаюсь, станет другим. Как ты его находишь? — Вопрос был обращен ко мне.
— По-моему, он смешон.
— Нет, он несчастлив, — возразил барон. — По словам его дяди, это добрейшее существо, жаждущее любви, привязанности… И вообще он кроткий, славный юноша, только чересчур робок…
— Напротив, я нахожу его слишком развязным…
— Господи, до чего же вы, молоденькие девушки, плохо разбираетесь в людях! — сказала мама. — Да, он рассеян и от смущения порой говорит невпопад. Вот увидишь, со временем ты переменишь о нем мнение…
— А какое мне до него дело? — спросила я. Мама поцеловала меня в голову.
— Ты, наверно, не знаешь, он — миллионер.
У меня на глаза навернулись слезы. — Почему я должна ему понравиться, а тем более он — мне?
— Chere Seraphine [44] , — сказал барон, — поверь мне, если этот брак состоится, ты будешь счастлива.
— Ты у меня умная девочка, — прибавила мама, — и не тебе объяснять, что это добрейшее существо всецело покорится тебе и за счастье почтет исполнять малейшую твою прихоть. Ты будешь госпожой, а он — слугой твоим… И жизнь свою ты устроишь так, как тебе захочется…
44
Дорогая Серафина (фр.).
— Пока рано об этом говорить, — вмешался барон. — Но поддерживать знакомство с ним безусловно нужно.
— И быть благоразумной, — вставила мама. Назавтра дядя с племянником повстречались нам по дороге к Шпруделю. Ночью у меня было время обдумать свое положение. И если придется выбирать между ним и генералом, я, пожалуй, предпочту старика. Быть посмешищем… Нет, ни за что! Мама уже в открытую обсуждает со мной обоих претендентов! Глупый муж, по ее мнению, не так смешон, как старый. И потом, она подозревает, что слухи о богатстве генерала и его влиянии при дворе сильно преувеличены.
Горечь и отчаяние овладели моей душой.
Оскар ни на шаг не отставал от меня. Со вчерашнего дня, видно, уже успел влюбиться, и это делает его еще более смешным. Свои чувства он выражает не словами, а жестами, мимикой, хватает меня за руки, чтобы поцеловать, и я едва успеваю их отдернуть.
Он последовал за нами в кофейню. К счастью, его внимание отвлекло кофе с булочками, и он на время обо мне забыл. Его жадность и прожорливость — поистине звериные — возбуждают во мне отвращение. Удовлетворив аппетит и стряхнув с колен крошки от рогаликов, булочек, гренков, которые поглотил в несметном количестве, он опять уставился на меня, словно хотел съесть. Он смотрел на меня, как сытый удав. Мне сделалось страшно, а он переводил взгляд с моих рук на лицо, но спрятать его, как руки, я не могла.
Дядя беседовал за себя и за племянника; предметом разговора служило его наместничество да то, как чиновники величали его превосходительством. Сил моих больше не было терпеть алчные взгляды, устремленные на меня; казалось, сидению за столом конца не будет. Между тем Оскар успел шепнуть мне, что готов жить в Карлсбаде хоть год, хоть два, лишь бы видеться со мной. Я сделала вид, будто не расслышала. Тут пришла Мостицкая, и я, воспользовавшись случаем, улизнула с Аделью домой.
— Адель, милочка! — вскричала я, вбегая к себе в комнату и бросаясь на постель. — Видела ты этого идиота, что сидел рядом со мной.