Дневник Серафины
Шрифт:
Странно, Адель, такая благовоспитанная барышня, но только не чурается людей низкого звания, но, напротив, питает к ним симпатию. Я отказываюсь понимать ее… Нет, она не принадлежит к нашему кругу…
Так просидели мы с ней довольно долго, пока она не кончила рисовать. Незаметно разговор зашел о другом. У меня такое впечатление, будто мы говорим на разных языках.
Дома мама беседовала с глазу на глаз с тайным советником. При моем появлении они умолкли. Советник преувеличенно-вежливо поздоровался со мной, и любезность его простерлась настолько, что он даже рассказал мне
На худой конец, уж лучше он, чем его безмозглый племянник!
28 июня
Утром опять навязался на мою голову Оскар. На прогулке мама, его дядя и барон нарочно отстали, желая оставить нас наедине. Манера изъясняться у него до того оригинальная, что, расскажи мне кто-нибудь, я бы не поверила, — но как ни прискорбно, это факт, и никуда от него не денешься.
Сначала он уставился на меня и, по своему обыкновению, стал облизываться, точно собирался съесть меня на завтрак. Потом придвинулся почти вплотную, и мне пришлось идти, прижимаясь к скалистому склону. Наконец, хотел взять меня за руку, но я отдернула ее.
— Панна Серафина, отчего вы так неласковы со мной? — со вздохом сказал он, взъерошив волосы и устремив очи горе.
— Что за упреки, пан Оскар?
— Ведь я… ей-богу, обожаю вас… а вы руку отдергиваете.
— Это неприлично…
— Ей-богу, повеситься можно…
Я засмеялась, он вторил мне.
— Ну простите… простите, пожалуйста, — посмеявшись, сказал он. И безо всякого перехода вдруг спрашивает: — А о Гербуртове вы слышали?
— Нет, — говорю.
— Это мое имение, графство… У меня там великолепный дворец… и зала большущая… Крикнешь или засмеешься, и эхо, как в лесу, отзывается. Ей-богу! И потолки расписные, с позолотой..
— Очень рада за вас.
— Мне одному скучно. Вот я и решил жениться. Давно уже приспело время.
— Отчего же вы не женитесь?
— Выходите за меня, панна Серафина, — сказал он, понизив голос, и засмеялся. — Ей-богу, будет у вас все, что только душе угодно, — продолжал он, прижимая руку к груди. — Э, да что говорить!..
Я потупилась, будто не расслышала его слов.
— В Гербуртове все, все есть… — продолжал он. — Сад, оранжерея… денег пропасть… А повар… до чего вкусно готовит! Разве сравнишь со здешними трактирами, — тут не людям, а, прошу прощения, свиньям впору есть!
Я укоризненно посмотрела на него.
— Извините за грубое выражение… Но при вас, панна Серафина, я обо всем забываю…
С этими словами он не без труда снял узкую перчатку и, выставив палец с красивым бриллиантовым перстнем, поворачивал его во все стороны, точно ребенок, любуясь, как он сверкает и переливается на солнце.
— Красивый, а? Клянусь дядюшкиным здоровьем, тысячу гульденов стоит…
Я отвернулась.
— А на вашем пальчике, он, ей-богу, выглядел бы еще красивей… Я бы с моим большим удовольствием, ей-богу…
Сказал и громко захохотал. Я нахмурилась. Тогда он опомнился и натянул перчатку. Некоторое время мы шли молча.
— Может, потом? — шепнул он.
— Что «потом»?
Он
— Четверка серых лошадей, сбруя наборная, с серебряными бляшками, коляска венская!.. — сказал он ни с того ни с сего и посмотрел на меня.
Меня разбирал смех.
— А обита коляска чем?
— Малиновым бархатом, по пять гульденов за локоть [46] , — совершенно серьезно отвечал он. — И фонари двойные…
— А слуг сколько? — спросила я с насмешкой.
— Ну, этих бездельников тьма-тьмущая! В черных ливреях с галунами, в малиновых жилетах, в гамашах, с аксельбантами…
Он заглянул мне в глаза; я, изображая изумление, всплеснула руками и покачала головой, потом, не выдержав, рассмеялась. Он тоже засмеялся и так зашелся от смеха, что повалился на ближайшую скамейку. С трудом сдерживая раздражение, я решила испытать его преданность.
46
Старинная мера длины, равная примерно 0,5 м.
На обрывистом склоне довольно высоко росли колокольчики, и я сделала вид, будто любуюсь ими. Он проследил за моим взглядом.
— Сорвать? Вам хочется, а?
— Да, хочется…
Он кинулся было исполнять мое желание, но склон был отвесный, и он опасливо отступил.
— Очень хочется?
— Очень, — ироническим тоном произнесла я.
В это время мимо пробегал босоногий мальчуган, и мой кавалер, не долго думая, схватил его за плечо и, достав из кармана гульден, показал пальцем на цветок. Мальчуган в один миг вскарабкался на скалу, сорвал колокольчик и бросил вниз. Оскар поднял его и с улыбкой протянул мне.
Я поблагодарила его и извлекла для себя полезный Урок: жизнью ради меня он рисковать не станет, даже руку не оцарапает, зато денег не пожалеет.
Впрочем, смешно ожидать от него героических подвигов…
30 июня
Пани Целестина познакомила меня с очень милой особой — кузиной экс-банкира, того, который носит за ней зонтик. Флора (так зовут ее) приехала сюда с матерью, по та, кажется, не presenteble [47] , и банкир, пользуясь своими связями, хочет ввести кузину в высшее общество.
47
нашего круга (фр.).
Флора — прелестное создание… Лицо белое, точно из алебастра, вьющиеся волосы, черные, как у цыганки, глаза, а взгляд огненный, маняще-загадочный и вместе пугливый. Поначалу она очень робела. При том, что она хорошо воспитана, обладает многими достоинствами, превосходно играет на фортепиано, ей не хватает смелости и уверенности в себе. Я взяла ее под свое покровительство, и не прошло и двух часов, как мы с ней уже подружились. Она нравится мне больше, чем Адель.
Она ластится ко мне в благодарность за мою доброту и участие. Мы решили дружить. Правда, мама посматривает на нее косо, но ничего…