Дневник, 2006 год
Шрифт:
Утром все же дозвонился до Олма-Пресс, где лежат дневники, Людмилы Павловны Буряковой на месте не было, но Лина мне все разъяснила, хотя, думаю, многое осталось и за бортом ее наблюдений. Вкратце: книга почти не идет; по крайней мере, в их отделе, где выходило до 15 книг в месяц, в ноябре не вышло ни одной. Все проекты закрыты, самотек и рукописи со стороны не принимают, моя книга держится только потому, что ее финансирует правительство Москвы. Для себя я сделал вывод: свои дела вести не умею и никогда не научусь. Но, тем не менее, новый роман до журнала все же начну показывать издательствам сам.
Все эти размышления возникали у меня до того, как я уехал на дачу
2 декабря, суббота. Витя приехал из Москвы только во втором часу дня. Накануне мне звонил Вл. Ефимович и как бы просил совета: Витя подает-де заявление об уходе из института. Ну что здесь поделаешь? Витя человек довольно скрытный и решительный, с одной стороны; а с другой, я уже давно наблюдаю, как плотно Витю эксплуатируют. За 12 тысяч он, как Золушка у мачехи, делает в институте все. На таких бедолагах, как он, и экономят: Витя и грузит, и что-то делает на крыше, и чистит канализацию, и ставит батареи. Я предполагаю, уход Вити объясняется и тем, что постепенно разрушился тот автономный рабочий коллектив, в котором психологически всем было достаточно комфортно. Сначала убрали Толика, который был неплохим завхозом, потому что умел не только командовать, но и сам готов был сделать необходимое. Потом ушел Володя Рыжков, парень с недостатками, но и с золотыми руками и, когда надо, с чувством ответственности. Отпустили, так же недоплачивая, Славу Фадеева, замечательного маляра, плиточника, штукатура, за небольшие деньги он отремонтировал почти весь институт. Не взяли обратно разгильдяя Сережу Гриднева, и это тоже ребята восприняли не положительно. Проще брать грузин и киргизов со стороны и неведомо как им платить. Я все-таки знаю, что такое рабочий коллектив, и как он нуждается в некотором патернализме. Но хватит об этом, хотя и есть, что сказать…
Весь день сгребал листья на участке, а да того все утро, а потом и днем, после обеда, сидел над пятой главой. Почти закончил «пролет над Москвой» и придумал «второй» финал, где все события оказываются не событиями в жизни, а эпизодами в повести. После бани, которую топил Витя, а пиво для нее покупал С.П., смотрел телевизор. В «Максимум» долго копались в биографии покойного генсека и руководителя КГБ Андропова, тщательно отыскивая его еврейские корни. Кто ищет, тот всегда найдет: Андропов оказался в родстве с московскими купцами и ювелирами еврейского разлива. Ну и что? Какая все это гадость!
3 декабря, воскресенье. Смотрел по «Культуре» английскую версию «Лебединого озера». Становится заметнее замысел — близкий к «Жизели» с ее «мертвым» актом.
4 декабря, понедельник. Витя все же ушел. Пузырь, светлая душа, решил вычесть с него 15 тысяч, которые вносили за Витию за обучеие в институте. Задержали зарплату и вычли из нее. Полагаю, что не выдавать зарплату во всяком случае совершенно
Хорош Ефимыч, когда, прошлом году, сбрасывали снег с крыши, «делал свою долю»: снизу держал кого-то из работающих ребят на веревке. Руководить — это его обязанность, а веревка в случае падения удержать никого бы не смогла — сплошная имитация. На кого тогда «записали» деньги, я уже забыл.
5 декабря, вторник. Поздно ночью, после двух часов, закончил (вчерне, конечно) роман. Заснул, взвинченный, уже под утро. Сегодня же к вечеру так скучно стало жить. По Интернету отправил две последних главы Боре Тихоненко. Туда надо сделать еще две-три небольшие вставки — некоторые цитаты, добавки в финал: «корабли» — Костров и Р.Сеф и переписать еще несколько высказываний из зала. Но вот интересно, и много раз отмечено: сразу же, словно чертик, выпрыгнул в ближайшие планы роман о нацболе, в голове закрутилась статья о Покровском и вспыли откуда-то снизу сознания материалы, связанные с монографией — теоретическая книга о преподавании литературного мастерства.
Вторник день для меня обычный, семинар по материалам Лены Иваньковой. Ее рассказы нравились мне с момента набора студентов. В них много социального и трагически привычного, трагизм быта. Но главное, она написала еще один небольшой рассказик, из которого ясен и быстрый ее рост и стилистическое взросление. Ребятишки на семинаре зоркие. Очень много добавили того, что не заметил или на что мне скучно было обращать внимание. Кто-то из студентов опоздал, я предложил всем придумать быстро, блицем «причину опоздания». Значение, пояснил, имеет не соответствие действительности, а характер придумки. Вот результаты, которые я запомнил.
— ГАИшник прикололся: «Почему вы без машины?» (Вася Буйлов)
— Любовь задержала! (Требушинина)
— Автобус захлестнуло цунами.
— Надоело вовремя приходить!
— Болтал с Гекельбери Финном (Дима Иванов)
— Иванов принял меня за Гекельбери Финна, и мы заболтались. (Власов)
— Меня украли инопланетяне в ночном клубе и проводили эксперимент.
— Встретила метрового енота и залезла на дерево. (Вера Матвеева)
— Я Пушкин — мне положено (студент по фамилии Пушкин).
Обычно к каждому семинару я подбираю несколько цитат из моего набора. Сегодня это был Ильянен. Прочел, обсудил, поразмышлял.
«Есть в этом некоторая навязчивость изображать одну сцену. Это свойственно художнику. Например: рисовать один и тот же стог. Один и тот же пруд. Одну и ту же сестру…Или: самого себя. До бесконечности, до наваждения». (стр.151). Такое ощущение, что это про меня, сколько раз я писал одни и те же впечатления юности.
«Журнализм — французское слово, в моем случае к газете не имеет отношения, а значит «писательство изо дня в день»: жанр дневника, записок, если угодно». (стр. 153). Это опять про меня, если читать мои дневники.
«Писать следует короче. Еще короче! Читатель умный, поймет, схватит на лету. Достаточно аллюзий» (стр.59). Если бы научиться!
«Пока твое тело не лежит с разорванным животом на холодном столе прозекторской (ноте бене: стол жестяной с желобками чтобы стекали кровь и жир). Вокруг не бродят курсанты с любопытством — Найти себя — найти язык» (стр. 91). Нашел, — это касается первой половины высказывания, вторая — ожидает, скоро ли, далеко ли? Так хочется еще пописать, что-нибудь сочинить, писательская жизнь моя только началась.