Дневник, 2006 год
Шрифт:
Ожидаемый семинар с первым курсом не состоялся. За неделю не смогли распечатать разбираемый текст. Видимо, учебные дела у нас в институте стали не основными. Еще весной я написал докладную записку о необходимости покупки мощного ксерокса, который обслуживал бы творческие кафедры. В институте сейчас студентов как минимум вдвое больше, чем раньше, а это значит, что мы с платных студентов собрали большие деньги. Не буду подсчитывать, кому в два или в три раза увеличили зарплаты, но факт — на ксерокс денег пока нет. Больше месяца назад рухнул ксерокс в ректорате и тесты пошли такие, что их невозможно читать. Но и я, и студенты, ожидая чего-то, их все-таки читали. А вот последний текст размножить не смогли.
Я пришел в аудиторию, спросил: кто прочел? Прочесть смогла только треть студентов. Предложил
В Москве как всегда и как мы привыкли, дорожные пробки. Единственное их достоинство — во время езды со скоростью черепашьего шага слушаю радио. В Минске проходит саммит СНГ, Лукашенко не пустил журналистов «Коммерсанта» и «Московского комсомольца». В знак протеста все русские журналисты покинули Минск. Как бурлят по этому подводу средства массовой информации! Они же сетуют на непонятную для них любовь русского народа к Лукашенко. Ему, дескать, все прощают! В Ницце на Английской набережной на Феррари разбился Сулейман Керимов. Он же депутат Госдумы, он же миллиардер. Людей жалко, олигархов нет. Ни дня без скандала!
29 ноября, среда. В «Литгазете» за традиционной подписью «Литератор» напечатали статью об итогах конкурса «Большая книга». Безжалостный разбор лауреатов — Быков, Кабаков и Шишкин. Об этом уже много писали. Потом мысль, что с появлением «Большой книги» возникла надежда на некоторое единство, но продолжается та же тусовка, которая тщательно следит, чтобы поддерживали только своих. Сопредседателями жюри были Радзинский и Гранин. Между тем, Гранин еще в Ленинграде, только что вернувшись из Москвы, говорил мне, как все было ужасно и (так я понял) какой ужасный был выбор. Тогда же он сказал, что читал мой «Марбург», и это — значительно. В статье мне понравилась еще мысль, что при разросшемся жюри легче пробивать искомый результат. Я столкнулся с этим во время голосования за премию правительства России, когда забаллотировали бесспорную Доронину, и дали премию утлому журналу «Балет».
В «Коммерсанте» вчера прочел следующее: «…в кулуарах ЦДЛ, где проходила первая премиальная церемония, звучали и скептические голоса, премии предрекали скорый закат. Однако «Большая книга» устами руководителя Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Михаила Сеславинского и председателя Центра поддержки отечественной словесности Владимира Григорьева сказала свое «Не дождетесь!». Дождались! Особенно занятно, когда это говорят о бывшем преподавателе марксизма-ленинизма Сеславинском и безвестном специалисте по словесности Григорьеве. С какими же матерными словами я проговорил про себя все, что об обоих думаю.
Вечером по мобильному телефону позвонил Сережа Небольсин, который был оппонентом на моей защите. Он случайно встретил одного парня-студента, может быть, это даже его студент, который рассказал ему, что он участвовал в так называемом «студенческом жюри Буккера». Вроде бы хотел или проголосовать или выдвинуть «Марбург» для голосования, но потом акценты были смещены. Как же жить дальше! Сегодня звонил в издательство — случай беспрецедентный, моя книга лежит уже год. Людмила Бурякова морочит мне голову, думаю, что выполняет чей-то заказ. Хотели выпустить к сентябрьской выставке, потом к декабрьской «нонфикшен», потом подвергли книгу сталинской цензуре, потом стали меня уговаривать выпускать ее без словника. Меня уже не интересует книга, меня сейчас больше интересует скандал! И после этого я должен что-то хорошее сказать о председателе Центра поддержки чтения, который поддерживает только людей близких ему по либеральной крови.
30 ноября, четверг. Вчера вечером очень продвинул роман, написав еще одну сцену, связанную с историей Кузмина. Кто бы мог
Точек соприкосновение с «новой жизнью» у меня все меньше и меньше. Я уже писал, что вдруг столкнулся с открыто иным взглядом на жизнь в Ленинграде на книжном салоне. Сидя за обеденным столом с директорами крупнейших в стране книжных магазинов и слушая их разговоры, понял, что это — другая порода людей. Я испытывал даже некоторое смущение при непривычной еде, для них привычной и обыденной. А потом, говоря им о насущных проблемах жизни писателей, вновь оглядел лица этих неплохих, умеющих работать людей, их уверенные фигуры и окончательно осознал: сам я живу в мире других измерений, они иначе на все смотрят и совсем не так оценивают — и обстоятельства, и людей. Так вот, это задевшее меня противоречие сегодня получило свое продолжение.
Моя старая ученица Марина Шаповалова, доставшаяся мне от внезапно умершего Славы Шугаева, она тогда, кажется, жила в Днепропетровске, а теперь стала уверенной в себе москвичкой, пригласила меня выступить в школе, где учится ее сын. Школа буквально в двух шагах от моего дома. Отказать было невозможно Сама Марина, прелестная молодая женщина, заканчивая институт — второе образование — написала помнится повесть, о трудной, послевоенной провинциальной жизни интеллигентной трудовой еврейской семьи.
Мой репертуар наработан — рассказ в виде свободной беседы о жизни и литературе.
Все прошло нормально. Ребята пытливые, непростые, девочек уже более интересуют другие вопросы, а не литература, они торопятся взрослеть. Дом на улице Панферова я тоже, оказывается, знал. Помню, что здесь был детский сад, потом его нарастили еще двумя этажами и превратили в элитную частную школу с американским уклоном и усиленной языковой подготовкой. Хорошо это или плохо для ребят, отделенных от своих сверстников из других слоев общества, не знаю. Как школа организовывалась, как приватизировали или выкупали детский сад, мне в общих чертах ясно; кто спонсировал и кто помогал, тоже в общих чертах понятно. Здесь даже, кажется, празднуют День Благодарения. Для меня это первое знакомство с подобным учреждением. Это все равно, как оказаться где-нибудь в новой Англии. Школу, естественно, охраняют. Когда мы проходили вахту, я спросил у Марины, сколько это удовольствие стоит — 800 долларов в месяц. Каждый мальчик и девочка уход из школы и приход в школу отмечает на электронном табеле. Как я понимаю, это и дисциплина, и безопасность. Марина ежедневно утром — сама за рулем — возит своего сына с Остоженки к нам на Ленинский. Ежедневно же, в пять вечера мальчика забирают домой. Детство ли это или нет, не знаю. Я на подобной пересылке не был. Возможно, занятые родители просто ссылают детей на целый день, чтобы развязать себе руки. Многих возят не родители, а шофера. Здесь полупансион: кормят днем и, наверное, полдник, но — восемь уроков, до пяти вечера. Как бы мне хотелось посмотреть на кого-нибудь из этих ребят в будущем. Что же вырастет из этих отделенных от жизни детей? Получатся ли из них граждане, которыми станет гордиться Россия?
Когда я зашел к ним в библиотеку, то поразился ее скудности: все функционально: учебники, пособия, литература только по программе. А ведь я любил в школьной библиотеке вытащить что-нибудь неожиданное и желательно взрослое. Впрочем, в беседе, которая состоялась в зале, дети мне понравились.
1 декабря
1 декабря, пятница. В Москве плюс четыре, плюс шесть. Такая же температура и в Обнинске. Я твердо решил, что по возможности буду придерживаться тех академических норм присутствия на работе, против которых боролся и которые так и не изменил. И слава Богу. Впрочем, до рекордов, поставленных другими заведующими кафедр, я так и не поднялся: и в понедельник был на работе, и во вторник был и провел два семинара. Но самое главное даже не посещение, а то что я так и не могу сломать себя и постоянно думаю об институте. Вот и сейчас обдумываю новую статью в книгу — о характере отбора абитуриентов на этапе присылки конкурсных работ.