Дмитрий Красивый
Шрифт:
У молодого князя в гостях побывало несчитанное число девушек и женщин, каждая из которых щедро им одарялась и с радостью потом вспоминала жаркие объятия любвеобильного красавца. Но вот постоянных любовниц у князя Дмитрия не было. Обычно встречи с приглянувшимися ему красотками продолжения не имели.
Княгиня Ксения об этом знала, и ее не смущало поведение мужа. Еще будучи в девицах, она немало слышала о таких вещах, знала о довольно разгульной жизни своего князя-отца, его дружинников и домочадцев, и была убеждена, что так должно быть.
Кроме того, телесно страдая, она считала именно себя виновницей
Лишь одна ее дочь Елена, которой уже шел десятый год, явилась на свет здоровой и веселой девочкой. Она почти не болела и была единственным ребенком, благополучно родившимся от их совместного брака. Девочка воспринималась родителями, как «утешение души», и росла, окруженная заботой, негой и любовью. Князь, как и его супруга, буквально обожал свою единственную дочь. Не было ни одного случая, когда бы он, вернувшись из далекой Орды, не привез ей, как и своей жене, дорогого подарка.
Князь и княгиня очень любили детей и хотели бы иметь еще, но, к их глубокому огорчению, «Господь не подавал больше чадов…»
Так и жили они до той поры, пока князь Дмитрий не стал брянским удельным князем.
После венчания на княжение он, выслушав назидания епископа Арсения, решил раз и навсегда «покончить с грехами и жить праведно…»
Лишь в Сарае, куда новый брянский князь приезжал каждый год, он вновь вспоминал свои былые похождения и охотно принимал щедро поставляемых в княжеские объятия татарских невольниц. Это была единственная радость, которую давала ему Орда. Здесь, в отличие от Руси, царили иные порядки. Татары по-другому относились к женщинам и считали, что здоровый мужчина не должен жить один. Они рассматривали удовлетворение жизненных потребностей, как обязательное условие существования, а мужское одиночество – как признак старения и шаг к могиле. Вот почему они, видя, как тоскуют в Сарае одинокие русские воины, постарались с выгодой использовать это, обеспечив «урусов» «душевной отрадой», а себя – постоянными и верными доходами.
– Вот бы мне сейчас девицу или страстную женку! – думал брянский князь, ворочаясь с боку на бок. – И душа бы успокоилась, и пришел бы здоровый сон…Надо побыстрей уходить в Орду, к молодому царю. Уж там я по-настоящему отдохну, как крепкий муж! – И князь, только что горевавший и гнавший от себя мысли об «ордынской пагубе», стал успокаиваться и думать о будущем уже не в таких мрачных тонах. Сон, однако, к нему все не шел. Полежав еще и поворочавшись, князь захотел пить. – Эй, Бенко! – крикнул он, хлопнув в ладоши. В простенке раздался шум, быстрый шелест, и в княжескую опочивальню вбежал заспанный, но одетый, как обычно, слуга. – Я здесь, мой господин! – крикнул он, представ перед князем.
– Сходи-ка, Бенко, и принеси мне кислого кваса! – распорядился князь. – Мне что-то нынче жарко и совсем не спится!
– Лечу, славный
Но квас, принесенный ловким Бенко, не унял скопившегося в княжеской груди жара. – Что-то тошно мне, Бенко, – пробормотал брянский князь и почесал затылок. – Нет мне совсем покоя. Может, пойти и погулять по городу?
– Уже поздно, мой господин, – пробормотал озадаченный слуга, – и кругом совсем темно! К тому же сегодня, как говорил святой отец, поганая и бесовская ночь…Ночь колдуна Купалы! Нам нельзя выходить из дому!
– Купалы?! – вздрогнул князь. – Неужели? – Он порывисто задышал, чувствуя, как какая-то неведомая сила сдавила ему грудь. – Это не бесовская ночь, Бенко, – пробормотал он, раздумывая, – а ночь нашего древнего обычая! Тогда беги-ка, Бенко, – князь решительно махнул рукой, стряхивая с себя дальнейшие сомнения, – к моему верному воину Огню! Разбуди его и срочно приведи ко мне!
– Слушаюсь, батюшка! Я сейчас же приведу славного Огня Томилича! – крикнул верный слуга и выбежал вон.
Старший дружинник князя пришел очень быстро. Не успел князь с помощью своего постельничего Спеха одеться, как рослый и сильный Огонь, одетый в легкую летнюю рубаху без пуговиц и татарские штаны, сшитые из тонкого новгородского льняного холста, цвета земли, стремительно вошел в княжескую опочивальню.
– Здравствуй, княже! – громко сказал он, кланяясь. – Я всегда готов идти с тобой хоть на край света!
– Ты славный молодец, Огонь! – улыбнулся князь. – Я доволен твоей быстротой! Как тебе это удалось?
– А я еще не ложился, княже, – кивнул головой верный воин. – В такую ночь душа пылает жарким пламенем! Это хорошо, что ты застал меня в гриднице: я уже собирался на реку с нашими людьми! Мы никогда не упускаем этот славный праздник, завещанный нам дедами! И каждый год познаем на реке девиц и красивых женок! Как я вижу, и ты, славный князь, не усидел в своем тереме? Значит, твоя душа просит веселья?
– Просит, Огонь, – весело сказал князь. – Душа совсем истомилась! Надо бы ее успокоить! И пощупать красных девиц! Тогда пошли потихоньку…
– Пошли, батюшка, – улыбнулся Огонь, потирая руки. – Вот и потешишь свою душу. Нет ни одной красавицы, которая бы тебе отказала! Мы пойдем одни: я недавно отпустил наших воинов на гульбу…Сами найдем дорогу! Но я зажгу по пути лучину!
И князь со своим верным воином быстро пошел вперед. Они спустились по ступенькам «охочего» терема вниз, во двор, проследовали по тропинке мимо главного княжеского терема, где одиноко почивала княгиня, и под свет небольшого факела, который держал в руке старший дружинник Огонь, прошли вдоль стены к главным воротам крепости.
– Слава князю! – послышался отрывистый, но негромкий крик, исходивший от дежуривших у ворот стражников.
– Слава вам, моя храбрая дружина! – ответил князь и оглядел собравшихся у башни воинов. – Это хорошо, что вы бдительно охраняете крепость! А теперь, быстро опускайте мост!
– Сейчас, княже! – бросил стоявший во главе отряда седовласый воин и махнул рукой. Его дружинники быстро побежали выполнять княжеский приказ. Заскрипел, громко раздаваясь тяжелыми звуками, железный ворот, и большой длинный, окованный железом мост медленно опустился, закрыв собой ров.