Дмитрий Красивый

Сычев К. В.

– Та Арина знает немало о злодеяниях, – говорил боярин Брежко Стойкович. – Нет сомнения, что она видела всех сообщников бесстыжего Инко! Ее следовало бы поднять на дыбу и жестоко излупить плетью! Мы тогда бы смогли переловить всех татей!

– Это правда, славный князь, – вторил ему боярин Борил Миркович. – Было бы неплохо допросить эту девку! Зачем укрывать ее от праведного суда?

– Вы напрасно обижаете эту девицу Ярину! – отрезал князь Дмитрий. – Разве ее не защищают приятное лицо и стройный стан? Такая красавица не может таить в себе зла! Это – сущий оговор! Немедленно замолчите!

Обиженные бояре что-то прогудели, но вскоре, увлекшись

докладом Сотко Злотковича, затихли, внимательно слушая все его доводы по злополучному делу. Остальные бояре поняли, что князь не отдаст на расправу свою новую любовницу и решили его не сердить. Сам князь уже знал о ходе следствия и спокойно размышлял про себя о последних событиях этого года.

Как ни удивительно, но поездка в Сарай на этот раз у него получилась удачная. Хан Джанибек, получив очередную дань в серебре и мехах, долго не задерживал князя Дмитрия. У хана и без того было немало хлопот. Приход к власти в Литве князя Ольгерда беспокоил Джанибека и его вельмож. А тут еще подлил масла в огонь литовский беглец – Наримант! Последний наговорил о своем брате столько всего, что ордынский повелитель колебался между желанием немедленно послать в Литву войско и опасением нарушить сложившийся порядок из-за необоснованных подозрений.

По сообщению Нариманта, Ольгерд Литовский «захотел начать войну с Ордой, чтобы на вечные времена завладеть Киевом и Черниговом»!

Джанибек не боялся литовцев, зная о малочисленности их войска, не дорожил ни Киевом, ни Черниговом, которые пребывали «в прахе и разорении» и весомых доходов в ханскую казну не приносили. Однако его раздражали наглость нового великого князя Литвы и претензии на могущество. Ордынский хан не раз задавал вопрос своим вельможам, а не покарать ли «наглеца Лэтвэ», но те, как обычно, отвечали: – Как ты, государь, решишь, так и будет! Если скажешь идти на войну – мы всегда готовы! Слово нашего повелителя – закон!

Хан спросил по такому случаю и русских князей: видят ли они от Литвы и нового великого князя «обиду могучей Орде»? Но никто из них на это утвердительно не ответил, поскольку большинство князей боялись быть уличенными в связях с Литвой и предпочитали избегать любых на счет Литвы суждений. Брянский же князь Дмитрий ответил на ханский вопрос неожиданно смело. – Я видел этого Ольгерда, – сказал он, глядя прямо в глаза хану, – и ничего особенного в нем не заметил! Он – сын Гедимина и будет во всем ему подражать…Поэтому нечего ожидать каких-то перемен и, тем более, обид от этого нового правителя!

– Ты зря дал тот совет государю! – укоризненно молвил мурза Сатай в один из вечеров, когда брянский князь навестил его большой, сложенный из саманного кирпича и напоминавший юрту, дом. – Славный Джанибек решил не слушать глупого Нэримэнэ и не посылать войска на Лэтвэ! Мы, перекупщики пленников, лишились из-за этого больших доходов!

Князь Дмитрий тогда усмехнулся и отделался общими словами. – Я просто не хотел обманывать государя. Брянские князья всегда жили только правдой и от этого не страдали! – подытожил он свою пространную речь.

– Ладно, что теперь изменить? – развел руками Сатай. – За это я и люблю тебя, правдивого человека! Пусть же все остается по-прежнему…

На этот раз стареющий князь Дмитрий удивил своего ордынского приятеля и наотрез отказался пойти с ним «в веселый дом». – Я уже совсем поседел и утратил многие телесные желания! – оправдывался он.

Общение с гостеприимным и веселым Сатаем ограничилось лишь буйными пирушками и обильными возлияниями.

Князь Дмитрий, конечно,

почти каждую ночь проводил в объятиях присылаемых мурзами продажных красавиц, оплачивал их хозяевам установленную мзду, но «превеликих радостей» от этого уже не имел. Он все думал об оставленной в Брянске своей новой возлюбленной Ярине. – И почему я так в нее влюбился? – думал князь, лежа на своем мягком татарском топчане. – Ведь были у меня девицы побогаче телами, но их так не хотелось?

Худая рослая Ярина не долго сопротивлялась княжеской воле и в первую же после ее поимки ночь возлегла с брянским князем на ложе. Седовласый князь Дмитрий вновь, именно с ней, почувствовал себя сильным и молодым. Он немедленно избавился от своих прежних привязанностей, и в первую очередь, от надоевшей ему ключницы Драги, отдав, как обычно, молодых красивых женщин в жены «охочим дружинникам». Его любовная страсть, с годами угасавшая и, казалось, временами исчезавшая, вновь возродилась. С нетерпением ожидал Дмитрий Романович своего возвращения в Брянск и сразу же, как только ордынский хан отпустил его, устремился домой.

Вот почему брянские бояре напрасно пытались уговорить своего князя и «передать Ярину, любовницу татя, в руки княжеских приставов».

– Надо бы назначить мою красавицу ключницей, – думал князь, – но только после суда над Инкой. Пусть пройдет время…

Князь все же не мог не считаться с мнением «лучших людей», и его Ярина проживала в охотничьем тереме в особой, отведенной для нее светлице, охраняемая верными княжескими слугами, «в строгой тишине», кормилась либо одна в той же своей светлице, куда слуги приносили пищу, либо в компании с князем, когда он уединялся с ней в опочивальне.

Стареющий князь, обезумев от любви, уже не доверял своей притягательной красоте и боялся, что его «дивная краса», Ярина, сбежит от него или погибнет от рук ненавистников. Девушка, оставаясь одна, скучала и часто по этому поводу жаловалась. Пришлось князю разрешить ей иногда общаться с молодыми горожанками, подысканными княжескими слугами в наиболее зажиточных семьях.

Брянский епископ Иоанн, казалось, закрыл глаза на новую княжескую любовь. Он и раньше проявлял большую терпимость к княжескому женолюбию, а здесь показал и свой незаурядный такт. Лишь после своего возвращения из Смоленска, где брянский владыка по приглашению митрополита Феогноста принимал участие в «поставлении» нового смоленского епископа, он, одолеваемый брянскими боярами, скромно посоветовал «пореже выставлять ту разбойную девицу на глаза всего люда и тем не обижать своих лучших людей». Но князь пропустил его слова мимо ушей, лишь для приличия покивав головой.

Да и не до княжеской любовницы было теперь владыке! Со всех сторон приходили разнообразные вести. Не один раз брянский князь обсуждал с ним события в Литве, связанные с Ольгердовым переворотом.

– Из Литвы идут тревожные вести! – говорил епископ князю Дмитрию. – Все знают о воинственном и непреклонном нраве Ольгерда! Этот князь не любит ни пьяниц, ни хмельных напитков. Значит, обладает трезвой и мудрой головой! Нам надо, сын мой, искать дружбы и союза с Москвой!

– Я знаю славного князя Ольгерда, – возражал Дмитрий Романович, – и не один раз с ним разговаривал. Он неплохо владеет русским языком! Видимо, его научила русская матушка! Иногда даже кажется, что он не литовец! И только его лицо и железные глаза напоминают Гедимина. Он был очень ласков и почтителен со мной во время моего литовского изгнания! Поэтому, я думаю, нам нечего опасаться этого великого князя!