Диверсант

Корчевский Юрий Григорьевич

— Вот уроды!

— Ты потише, донесут.

Саша замолчал. Условий для содержания — никаких, да ещё и бить будут. Перспектива не прельщала.

— Ночью прожекторами периметр освещают? — спросил Саша.

— Откуда у них электричество? Просто на ночь пускают вдоль колючки ещё двоих часовых. Куда бежать, если документы у них, в бараке? К тому же, если убежишь, значит — точно враг. Тогда искать со всей силой будут.

— Куда ни кинь — всюду клин.

— А ты что, бежать собрался?

— Да нет, это я к слову.

Я при свете прожекторов спать не люблю, потому и спросил.

Периодически из барака выходил рядовой, выкрикивал фамилии. Названные люди поднимались и шли в барак.

Когда начало темнеть, выкрикнули:

— Савельев! — Саша даже не сразу понял, что это его вызывают.

Он подошёл к бараку.

— Ты чего, уснул?

— Есть маленько.

Его завели в ту же комнату.

— Надумал признаваться?

— Не в чем мне признаваться.

Лейтенант был явно выпивши — от него пахло спиртным, лицо раскраснелось.

— Ничего, и не таких раскалывали. Ты у меня не то что говорить — петь будешь!

Лейтенант кулаком постучал в стенку. Вошёл уже знакомый рядовой.

Лейтенант кивнул. Рядовой с ходу кулаком врезал Саше в ухо. Саша не удержался и упал, а энкавэдэшник с видимым удовольствием пару раз пнул его сапогом.

Саша поднялся, поняв, что если будет лежать, тогда его будут бить ногами, а это больнее. Но едва он поднялся, как мучитель ударил его снова — коварно, под дых. Саша согнулся, хватая ртом воздух. Нет, пора с избиениями кончать.

— Я… подпишу… всё, — сипло выдохнул он.

— Ну вот, другое дело! — обрадовался младший лейтенант. — Вот бумага, ручка — садись и пиши.

Саша подошёл к столу, уселся на табурет, взял в руку ручку — обычную, ученическую, какие тогда были в ходу: с деревянной ручкой, стальным пером и… мгновенно ударил ею лейтенанта в глаз, вогнав ручку почти до середины. Лейтенант, не издав ни звука, рухнул на стол. Тут же — мгновенный поворот назад и мощнейший удар ребром ладони по гортани второму, который бил Сашу. Рядовой схватился за шею, засипел, обмяк и сполз по стене на пол. Саша изо всех сил ударил его каблуком в переносицу. После такого удара не выживают.

Он снова повернулся к столу. Лейтенант уже валяется на полу.

Саша был вне себя от злости. Это вам не безоружных и покорных людей бить! Чешутся руки — шли бы на передовую. Так боязно небось! Немец — он ведь и убить может.

Так, что теперь делать? За совершённое двойное убийство он теперь враг советской власти — но не страны. А впрочем, не он — документы-то на сержанта Савельева. Надо уходить, не ровен час — заявится кто-нибудь.

Барак имел, как уже заметил Саша, два выхода. Один — в лагерь, другой — за периметр, на волю. Но рядом с бараком — ворота, и там часовой. Надо надеяться, что освещения нет, и, глядишь — фокус удастся.

Саша быстро оглядел убитых. У лейтенанта гимнастёрка в крови — не годится.

Саша стянул гимнастёрку с рядового, разделся сам до трусов и надёл трофей на себя. А галифе он снял с лейтенанта — тот подходил ему по комплекции. И ремнём офицерским опоясался, благо на нём висела кобура с ТТ. Сапоги же взял рядового — они подошли по размеру. У лейтенанта уж больно маленькие, наверное — не больше сорокового.

Он уже шагнул к двери, как вспомнил о фуражке. Нет, не пойдёт. Фуражка — принадлежность офицерской одежды, а не одежды рядового. После некоторых поисков нашлась пилотка, отлетевшая после удара в угол.

Саша вытащил из кобуры пистолет, передёрнул затвор и сунул пистолет в карман галифе — так быстрее достать можно. Расстегнул карманы гимнастёрки, достал документы, поднёс их к керосиновой лампе. На обложке солдатской книжки надпись — Народный Комиссариат Внутренних Дел. Раскрыл, прочёл: «Сахно Павел Иванович». Надо же знать, кем придётся быть некоторое время. Вышло нелепо, но раз так… В конце концов, он вышел к своим, чтобы воевать, а не сидеть в камере и не быть битым ни за что ни про что. Он — не овца, покорно идущая на заклание.

Саша подошёл к двери, прислушался. В коридоре тихо. Он открыл дверь, и, не скрываясь, хотя коридор был пуст, пошёл к входным дверям. Распахнул их, обернулся назад и сказал несуществующему собеседнику:

— Я скоро вернусь.

Часовой у ворот буквально в десятке шагов посмотрел мимолётом в его сторону, зевнул и отвернулся. Саша спокойным и уверенным шагом направился прочь, хотя его так и подмывало побежать.

Он шёл по дороге и размышлял. Понятно, что убитых обнаружат, и, скорее всего, утром. Но на кого, на кого думать? Да чёрт с ними, пусть ищут кого хотят.

А вот что теперь ему делать? Искать другую часть? Глупо — у него документы энкавэдэшника. Эх, поспешил он. Наверняка в столе у лейтенанта были его документы, вернее — сержанта Савельева. Ну чего стоило ему задержаться ещё на пару минут, найти и забрать «свою» солдатскую книжку? Нет, обрадовался близкой свободе, ушёл. Хоть назад возвращайся!

Сказать, что документы утеряны? Снова в лагерь фильтрационный отправят. И не исключено, что в этот же. Не так много таких лагерей в полосе обороны дивизии, скорее всего этот — единственный.

Как ни прикидывал Саша, реального плана не вырисовывалось. Вот это попал так попал! Он, конечно же, не надеялся на радушный приём с угощением, когда фронт переходил, и даже был готов в душе к тому, что его будут проверять. Но не бить же с перспективой расстрелять! Реальность оказалась жёстче и страшней, чем он думал.

За ночь Саша отмахал от лагеря километров пятнадцать по грунтовой дороге и только один раз нарвался на патруль.

Из придорожных зарослей в лицо ударил луч света, на миг ослепив его. И тут же последовал негромкий, но властный голос: