Дитя леса
Шрифт:
– Расскажи-ка нам, девочка, про жизнь в тайге, – молвила Инесса.
Воцарилась жуткая, неестественная тишина.
За моей спиной появился стул. Я не хотела садиться, но тётя подошла и заставила меня это сделать, сильно надавив на плечо.
Тут же, словно по сигналу, посыпались вопросы.
– Это правда, что ты всю жизнь прожила в лесу? – спросил сидящий на диване немолодой мужчина с седыми усами, отчего-то окрашенными в желтовато-бурый цвет.
– Да.
– Они типа староверы? – поинтересовалась девушка с татуировкой полумесяца под ключицей.
– Для отца не существует богов. А мама художница,
– Философ-мистик и последовательница Рериха воспитали дочь в сибирской тайге. Но она вырвалась на свободу и попала в цивилизованный мир. Каково это – оказаться в городе после восемнадцати лет жизни в лесу? Тебе надо на Первый канал податься! – расхохоталась девушка.
Мне не понравилось, как она играючи навесила ярлыки на родителей, и как смеялась – слишком громко, слишком зло. Я уставилась в пол и начала изучать рисунок паркета. Я перестала понимать, кто и о чём спрашивал меня, голоса – мужские, женские, высокие, низкие, любопытные, насмешливые – перебивали друг друга, переплетались, врезались в барабанные перепонки.
– Ты умеешь читать?
– А знаешь, кто президент России?
– Блин, у неё же ни одной прививки. Инесса, срочно отведи её в поликлинику, а то подхватит какую-нибудь заразу и помрёт.
– У вас реально не было ни света, ни воды? Как вы мылись?
– А в туалет на улицу ходили? Даже в мороз?
Нужно что-то ответить. Рубануть, срезать. Чтобы они разом замолчали. Но из меня словно высосали все силы. Голова была пустой, перед глазами замелькали белые мушки. Ещё секунда – и упаду в обморок. Я вскочила и бросилась на кухню.
– Во дикарка! – послышалось вслед.
Здесь уже царил кавардак: все поверхности были заставлены закусками, посудой и бутылками, которые, очевидно, не влезли в холодильник. Не сумев отыскать чистый стакан, я набрала воды из-под крана прямо в ладони, выпила, плеснула на лицо, но это не помогло успокоиться.
– Эй, ты что?
Егор. Я даже моргнула, чтобы убедиться в том, что действительно вижу и слышу его. Слишком давно он не появлялся. Неужели сегодня он оказался здесь, чтобы увидеть мой позор? Мне захотелось спрятаться в самую глубокую и тёмную нору, какая только существовала на земле.
Он плотно закрыл за собой дверь.
– Не обращай внимания на этих идиотов. – Его голос, как спасательный круг, удерживал меня на поверхности и не давал утонуть в безумии. – Половина уже пьяные в зюзю. Им скучно. Они только делают вид, что заняты в этой жизни чем-то важным, а на самом деле подыхают от тоски.
Я была готова разрыдаться, но Егор подошёл ко мне, протянул руку, поднял мой подбородок и заставил посмотреть в глаза. От его ласкового взгляда меня прошило током, и ком в горле начал таять.
– Почему они хотели унизить меня? – прошептала я.
– Потому что ты не такая, как они. Пойдём отсюда.
Он взял меня за руку и вывел из квартиры. В зале снова грохотала музыка, и звучали нетрезвые голоса.
На улице свет фонарей делал темноту аллеи пористой, как сыр, и ложился на чёрный асфальт живым кружевом. Мы шли молча, медленно, слишком близко друг к другу. Я чувствовала запах Егора – свежий, морской – и не могла расслабиться. Эхо чужих насмешек всё ещё звучало в голове, и я жутко боялась, что он тоже считает меня дикаркой.
– Когда я увидел тебя
Его слова обожгли меня, и чтобы не выдать волнения, я хихикнула. Прозвучало глупо, как будто я кокетничаю и набиваю себе цену.
Он остановился и взял меня за руку. Его ладонь была горячей и сухой. Я хотела вырваться, но не смогла и продолжала стоять, не зная, куда смотреть, чтобы не соприкасаться взглядами. Егор же как будто изучал меня. Мучительно долго, так долго, что мои щёки запылали. А потом он сказал:
– Я не встречал таких, как ты, и это не шутка. Мне кажется, ты явилась сюда, чтобы навсегда изменить мою жизнь.
Меня качнуло, словно от сильного порыва ветра. Пусть он будет прав! Я хочу стать частью его жизни. Самой главной частью.
Глава 4. Не дочь
Мы жили в бревенчатой избе, которую построил отец. Крыльцо, сени и две комнаты: в одной – кухня и моя кровать, в другой – спальня родителей. Электричества не было, свечи и керосин для лампы приходилось беречь. В затянутые полиэтиленом окна почти не проникал солнечный свет, зато холод – легко, и земляной пол нужно было постоянно мести. Со временем он утрамбовался до каменной твёрдости, но всё равно пылил. Мы снимали обувь, только ложась в постель.
Потом отец сделал ремонт: вставил в окна рамы со стеклом, застелил пол досками, заменил металлическую печку, которая быстро остывала, на кирпичную. Стало гораздо теплее и чище. Откуда взялись деньги, я не знала, наверняка ему пришлось долго копить.
Весной и летом мы с мамой ухаживали за огородом. Пока прополешь, польёшь, – а воду нужно таскать вёдрами из Речушки – уже спину ломит. С курами и кроликами тоже немало возни. Кроме этого мы стирали, убирали, готовили еду, чинили одежду. Отец же большую часть времени проводил вне дома: охотился, рыбачил или зарабатывал деньги в городе.
Эта круговерть казалась привычной и естественной, она создавала размеренный, заранее известный распорядок, в котором не было места вопросам или сомнениям. Не вырастишь и не заготовишь урожай – останешься голодным, не наведёшь порядок в доме – не сможешь найти нужную вещь, не накормишь собаку – будешь слушать её вой.
Тем больше ценились моменты, когда мы с мамой могли заняться любимыми делами. Иногда она вдруг замирала на месте, глядя в одну точку, а потом брала бумагу и краски и садилась рисовать. В холодное время года дома, у окна, в тёплое – возле Речушки или на ближайшем пригорке, откуда открывался зелёный простор. Сначала мне казалось, что у неё в голове возникает какой-то образ, который требует немедленного воплощения в рисунке, а потом я поняла: всё дело в свете. Мамины картины рождались только при определённом освещении – переливчатом, играющем, живом. Когда она позволяла воображению танцевать, из-под её кисти выходили не только реалистичные пейзажи, но и совершенно фантастические миры. Я смотрела на них, и на меня накатывало удивление, насколько неизведан наш мир – полный тайных историй, мельчайших деталей и тонких переходов.