Дитя леса
Шрифт:
Когда я немного подросла, узнала, что отец успел повидать мир. Он был на настоящей войне, но никогда не рассказывал об этом. По его словам, только любовь к маме и жизнь на природе спасли его от саморазрушения. Странное слово – саморазрушение. Зачем человеку себя разрушать?
Отец считал, что мир катится в тартарары: люди ненавидят друг друга, калечат, убивают, а ещё они страдают, болеют, спиваются. Он часто повторял: «Человечеству осталось недолго. Нас сметёт или смертельный вирус, или война, или природная стихия. Но скорее всего люди сами станут причиной
Отец описывал города как скопище высоких каменных домов, над которыми висит низкое, свинцово-тёмное небо. Там никогда не светит солнце, а воздух пропитан гарью и вонью. Люди передвигаются по одним и тем же маршрутам, как механические куклы: дом – работа – дом. Они ничего не чувствуют и измеряют ценность всего деньгами: чем больше у тебя денег, тем ты круче.
Иногда я покупалась на его рассказы и представляла, что там, за лесом, раскинулся не прекрасный мир, а настоящий ад, где влачат своё существование полуживые мужчины и женщины. Было одновременно и страшно, и жалко их. Но я быстро смекнула, что отец рассказывал ужастики, только чтобы удержать меня дома.
Изоляции отцу было недостаточно, он стремился к полной независимости и самодостаточности, чтобы мы смогли выжить, даже если исчезнет весь мир. Готовили на огне и газе, воду носили из ручья, овощи выращивали на огороде, разводили кроликов и кур, на зиму делали тушёнку, квасили капусту, сушили грибы.
Мы не пользовались стиральной машиной, компьютером, телефоном, но нам всё равно приходилось зарабатывать деньги, чтобы покупать вещи, которые нельзя достать бесплатно или произвести в кустарных условиях: керосин, патроны, гвозди, муку, соль.
Отец будил нас с мамой всегда в одно и то же время – в пять утра. Летом мы выходили из дома и опрокидывали на себя по ведру воды, потом бегали, приседали, отжимались, до тех пор, пока пот не прошибёт. Зимой он выгонял нас в темноту и мороз в ночных рубашках, заставлял ходить по снегу и умываться им, пока «не слетит сон», и снова делать упражнения. В десять лет я могла двадцать раз подтянуться на перекладине и за четыре с половиной минуты пробежать на лыжах один километр.
Он боялся болезней и надеялся таким образом закалить наши тела. Мы и правда не болели. Дух укреплялся полным подчинением. Мне всегда казалось, что ни в одном монастыре мира нет таких строгих правил: не возражать, не жаловаться, не повышать голос, не обсуждать жизнь других людей.
Отец никогда нас не бил, но этого и не требовалось, мы просто замирали перед его гипнотизирующим взглядом и молча делали что положено. Мама боготворила его, я боялась и слушалась.
Иногда он приходил в ярость на ровном месте, из-за пустяка, и крушил всё вокруг. На этот случай я придумала правила: если находишься рядом, присядь, закрой глаза и не двигайся, если поодаль – беги. Оба варианта помогали справиться с резким удушающим ужасом и пережить время, на которое мир переставал существовать.
Сразу после погромов отец брал ружье, подавал знак Русе – рыжему мохнатому кобелю, помеси алабая и дворняги, и скрывался в лесу. А когда через день или два возвращался, осунувшийся, молчаливый, с пустыми глазами, чинил поломанную мебель, и мы делали вид, что ничего не
На следующий день я помалкивала. Тётя забыла о ночном разговоре или сделала вид, что забыла. Возможно, ей было стыдно из-за того, что она напилась и выплеснула на меня сокрытое глубоко внутри. Такой болью можно поделиться или с самым близким человеком, или с незнакомцем. Кем она считала меня?
Я не питала иллюзий, что тётя полюбит меня, но теперь поняла: жестокой её сделали горе и одиночество. И это изменило всё. Я не могла ненавидеть человека, на долю которого выпало то, что мне и не снилось. Кроме сочувствия во мне разгорелось любопытство. Я хотела узнать историю своей семьи. А иначе зачем я здесь?
Немного осмелев, я решила расспросить Инессу. Если о бабушке и дедушке мне рассказывала мама, то о самой маме, а тем более об отце я знала слишком мало. Их жизни словно прервались и начались заново в тот момент, когда они ушли в лес. Всё, что было до, лежало под замком в сундуке памяти. Помню, как мама рассердилась, когда я однажды спросила, почему они с папой оказались здесь.
– Что за глупый вопрос? Потому что здесь хорошо и спокойно. Потому что мы сами себе хозяева.
– Но ведь в городе твоя семья.
– Моя семья – это ты и папа.
– Неужели ты ни по кому не скучаешь?
Она так сильно схватила меня за локоть, что я чуть не вскрикнула.
– Много будешь знать – скоро состаришься! А ну марш мыть посуду!
Наученная горьким опытом, я не лезла к тётке в душу, но ждала подходящего момента. Долго ждать не пришлось. Как-то вечером я вернулась домой после закрытия магазина и застала её наворачивающей круги по кухне с бокалом виски в одной руке и тлеющей сигаретой – в другой. Сжатые губы, заострившиеся скулы, красные пятна на коже. Она была в ярости.
Увидев меня, Инесса недовольно скривилась и сделала большой глоток из бокала. Понятно, делиться со мной наболевшим – всё равно что открыться перед прислугой, но я подумала, что смогу умаслить родственницу, если постараюсь.
Я молча пошла к раковине, помыла руки и открыла холодильник. Завтра нужно сходить за продуктами, но и сегодня есть, чем поживиться. Отправив на гриль два говяжьих стейка и быстро порезав салат из овощей, я накрыла на стол, плеснула себе томатного сока и села.
Аромат и шипение жарящегося мяса подействовали на Инессу благотворно. Она не подобрела, но по крайней мере перестала делать вид, что меня не существует. Её прорвало.
– Уволила сучку!
– Надьку? – переспросила я, уже зная ответ. Хотя я проводила в магазине не так много времени, было видно, что тётя недовольна работой этой высокомерной девахи.
Инесса, почуяв заинтересованного собеседника, отпустила вожжи.
– Шлюха силиконовая! Доигралась! Как можно было флиртовать с мужем Быстровой, пока его благоверная в примерочной? Ну да, задержалась, ну заскучал мужик… Но Быстрова десять лет у меня одевается, по пол-ляма в месяц оставляет. И тут это чучело безмозглое… О-о-о, как я зла! Столько сил потратила, чтобы восстановить статус-кво. Ладно, сил – ненавижу жопу лизать.