Дикость
Шрифт:
— Ты останешься здесь. Будешь отдыхать.
Не дав мне возразить, он подхватывает меня на руки и несёт обратно к обломкам фургона. Я цепляюсь за его шею и молюсь, чтобы это оказалось кошмаром. Чтобы я проснулась от запаха папиных блинчиков и звука его смеха.
Но я не просыпаюсь.
Воздух остаётся холодным и резким.
Реальность неумолима.
Он прижимает меня крепче.
— Не думаю, что смогу затащить тебя обратно внутрь. Попробую достать палатку из багажного отсека. Эта часть фургона
Он усаживает меня на большой камень и уходит. Солнце светит, но не греет. С севера дует ледяной ветер, от которого у меня стучат зубы. Я тру руки и смотрю, как он карабкается на борт. Его мышцы играют под кожей, когда он открывает люк.
— Да, чёрт возьми! — кричит он, вытаскивая упакованную палатку и поднимая её как трофей. Его бицепс напрягается, и я ловлю себя на том, что не отвожу взгляда.
Наверное, я всё ещё в шоке. Смотрю на отца так, будто он может исчезнуть в любую секунду. Ловлю каждое движение, каждую тень на его лице. Звук его голоса, когда он говорит, что всё будет хорошо.
Через пятнадцать минут палатка стоит. Он снова ныряет в фургон и возвращается с охапкой одеял и подушками из уцелевшего шкафа.
— Расстелешь наше ложе? — спрашивает он, протягивая одеяла.
Я стараюсь, чтобы голос не дрогнул. Наше ложе.
Какая же я глупая. Эти слова возвращают меня в прошлую ночь, в их постель.
— Д-да.
— Как только закончишь, подними ногу, — говорит он. — А я пойду… — его взгляд скользит туда, где в нескольких метрах лежит мама. — Похороню её.
Я качаю головой.
— Не надо, пап. Здесь сплошные камни, копать бесполезно. Ты потратишь все силы. Просто… — слёзы снова подступают, и я указываю на реку. — Просто отпусти её.
Его лицо становится непроницаемым, но я вижу, как он взвешивает мои слова. Он протягивает руку, убирает волосы с моего лица.
— Всё будет хорошо, Пип. Мы справимся. Будем принимать разумные решения. Будем сильными. Мы справимся.
Я улыбаюсь и киваю.
Он уходит, чтобы сделать то, что нужно. На этот раз он не предложил мизинца.
***
— Просыпайся, Девон. Тебе нужно поесть и попить.
Я вздрагиваю и в замешательстве оглядываюсь. Небо уже тёмное, за стенкой палатки горит костёр.
— Сколько я проспала?
Его лицо скрыто тенью. — Думаю, часов двенадцать.
— Папа! — ужас сжимает горло. Он всё делал один. — Почему ты меня не разбудил?
— Тебе нужен был отдых. А я со всем справился. Ешь, — он протягивает тёплую банку чили с ложкой.
Я жадно ем. Он наблюдает за мной. И тут я замечаю — он привёл себя в порядок, нашёл чистую рубашку.
— Ты нашёл нашу одежду?
— Нашёл. Пока сложил в другую палатку вместе с припасами, которые стоит уберечь от непогоды и зверей. — Он берёт
Я отдаю пустую банку и откидываюсь. По коже бегут мурашки, когда он задирает мою рубашку. Дыхание перехватывает, но он, кажется, не замечает. Снимает старую повязку и тяжело вздыхает. Потом зажимает фонарик в зубах, и луч света выхватывает мою рану. Она всё ещё зияет.
Он методично, почти безжалостно протирает каждую царапину тёплой мыльной тряпкой. Я всхлипываю от боли, но он не останавливается. Когда тряпка скользит по моей груди, соски предательски твердеют. Я резко вздыхаю, и его рука замирает.
Он промывает каждую грудь, затем живот, бёдра. Потом снова изучает рану.
— Придётся зашивать, Пип. Будет больно. Тебе нужно побыть храброй для меня.
Я киваю, хотя слёзы уже текут по вискам. Всё это уже слишком. Что ещё должно случиться?
Снова взяв фонарик в зубы, он вдевает нитку в иглу и начинает работу.
— Ай… ой… — я сжимаю одеяло в кулаках.
— Не дёргайся.
Я зажмуриваюсь, стараюсь дышать ровно, пока он аккуратно стягивает края раны. Каждый раз, когда он протирает её спиртом, я взвизгиваю. Наконец, швы наложены, накладывается свежая повязка.
— Разденься, — приказывает он и выходит.
Я замираю, не двигаясь, пока он не возвращается с моей толстовкой и штанами для йоги. Смущённо стягиваю грязную рубашку и протягиваю ему. Он ждёт, светя фонариком в сторону, пока я справляюсь с остальным. Сердце колотится где-то в горле, когда я снимаю окровавленные трусики. Не смотрю на него, протягивая их.
— Протрись тряпкой. Через минуту принесу воды и ибупрофен.
Он снова уходит.
Я быстро обтираюсь губкой, жалея, что не могу вымыть волосы. Потом натягиваю чистую, тёплую одежду. Эти простые движения выжали из меня все силы.
Он возвращается с сумкой, оставляет её в палатке вместе с дробовиком, забирает миску и уходит.
Когда возвращается, спотыкается о край палатки.
— Ты в порядке?
— Просто устал, — голос у него хриплый, усталый. Он застёгивает молнию.
Наша палатка крошечная, рассчитана на одного, но мы ужимаемся. Вторая палатка была для родителей. Он снимает найденные ботинки, и я жду, пока он устроится на подушке рядом, прежде чем накрыть нас обоих одеялом. Прижимаюсь к его теплу, обнимаю.
— Мне страшно, — признаюсь шёпотом.
— Мне тоже.
— Мы умрём?
Он гладит мои спутанные волосы, целует макушку.
— Пип, мы будем жить. День за днём. Мы справимся. Будь сильной ради меня. Пообещай.
Я поднимаю мизинец. Он цепляется своим. На этот раз мы не отпускаем пальцы, пока сон не смыкает нам веки.