Дикость

Вебстер К.

***

Что-то тяжёлое и громкое ворочается у палатки глубокой ночью. Слышу фырканье, обнюхивание. Я замираю, думая, что вот-вот коготь разорвёт брезент. Но тяжёлые шаги отдаляются.

Температура упала сильно. Я начинаю дрожать.

— Папа, — шепчу я. — Мне холодно.

Он просыпается, его рука рассеянно ложится на мою щёку.

— Что, малыш?

— Холодно.

— Сними толстовку. — Голос сонный, хриплый. Наверное, я ослышалась.

— Нет, тут и так мороз!

Он устало вздыхает.

— Тепло тела даст нам согреться,

так сними чертову толстовку — Он садится и стаскивает с себя рубашку. — Пип, снимай.

Я киваю и неохотно подчиняюсь. Не успеваю пожаловаться, как он обвивает меня рукой и притягивает к себе спиной. Его ладонь, горячая и шершавая, ложится мне на грудь.

Вскоре его дыхание выравнивается, но моё сердце продолжает бешено стучать.

В голове снова и снова прокручивается прошлая ночь. Его большой палец на соске. Его палец внутри меня. Я даже не осознаю, что начинаю слегка двигать бёдрами, пока не чувствую твёрдое упругое давление у себя между ягодиц.

Я замираю, прислушиваюсь, не храпит ли он. Но он молчит. И не отстраняется, как тогда. Наоборот, его рука сжимает меня крепче.

— Я буду оберегать тебя, — шепчет он, и его дыхание обжигает шею.

От этих слов всё тело наливается странным, тягучим спокойствием.

— Спасибо.

Должно быть, я проваливаюсь в сон, потому что просыпаюсь разгорячённой. Мы лежим лицом к лицу, ноги переплелись. Пока он спит, я кончиками пальцев исследую его твёрдую грудь. Провожу по рельефу плеч, к шее. Касаюсь небритой щеки, потом мягких губ.

— Спи, Пип. — Его голос низкий, хриплый. Он хватает меня за запястье и притягивает ещё ближе. Моя грудь прижимается к его. — Хорошо.

Он не отпускает мою руку, но как только его дыхание снова становится ровным, я закидываю бедро на его ногу. Дыхание перехватывает, когда я чувствую его эрекцию через ткань джинс. Меня будто разрывает изнутри. Мысли, которые роятся в голове, — грешные, неправильные. Но я не могу перестать думать о том, как он прикасался ко мне.

Я определённо схожу с ума.

Моя мама погибла страшной смертью. Я даже не оплакала её как следует. Похоже, мой разум просто отключился от реальности, уйдя в какое-то тёплое, пугающее место.

Когда я вздрагиваю, он обнимает меня ещё сильнее. Моё бедро прижимается к его эрекции, и я не могу остановиться, продолжаю слегка двигаться, словно ищу в этом трении спасения от всего, от боли, от страха, от холода.

— Пожалуйста, ложись спать, Девон. Пожалуйста.

В его голосе столько боли, такой надрыв, что я не могу не подчиниться.

— Хорошо.

И я подчиняюсь. Замираю, прижимаюсь к нему и закрываю глаза, пытаясь заглушить бурю внутри тихим, мерным стуком его сердца снаружи.

Глава 6

Девон

Есть много трудностей, с которыми я научилась справляться в дикой природе. Голод.

Холод. Страх. Но месячные... они просто убивают меня.

Мы здесь уже два месяца. И каждый раз, когда наступает эта неделя, я погружаюсь в такое болото физического дискомфорта и душевной хандры, что мне кажется, будто сама земля хочет меня проглотить.

Конечно, у меня есть небольшой запас тампонов, но это не спасает от вздутия, спазмов и чёртовой раздражительности, которая накатывает, как прилив.

А сейчас ещё и почти август. Днём стоит невыносимая жара. Во время моей личной «Недели акул» я провожу в прохладе пещеры больше времени, чем где-либо. Мои гормоны — это отдельный бунтующий лесной пожар, который я не в силах потушить.

Я приподнимаюсь на локтях, наблюдаю за отцом. Он работает над нашим домом. Уже срубил двадцать шесть деревьев. Я видела, как его тело преображалось с каждым днём тяжёлого труда. Он сейчас почти всегда без рубашки, в джинсах, низко сидящих на бёдрах, обрисовывающих каждую мышцу, что ведёт взгляд вниз, к тому месту, где скрывается его член. И это сводит меня с ума.

С той ночи, когда мы поссорились, я изо всех сил старалась вести себя «как надо». Папа старался ещё больше. Но напряжение между нами — живое, осязаемое. Мы оба это чувствуем. И оба делаем вид, что его нет. А ночами... ночами мы прижимаемся друг к другу так, как не должны прижиматься близкие родственники.

Я жажду его.

Сильнее, чем шоколада или любой другой недоступной теперь роскоши.

Я не хочу ничего из прошлого.

Я хочу его.

Хочу провести пальцами по его густой бороде и снова ощутить его губы на своих.

От одной этой мысли по коже пробегает жар, и я в раздражении хватаюсь за бутылку с водой. Живот урчит. Может, стоит поискать ягод, их довольно много. Я ломаю голову, как сохранить их на зиму. Папа соорудил несколько ловушек, чтобы экономить патроны. Мы уже пробовали белок и кроликов.

Если отбросить это запретное, тягучее напряжение между нами, жизнь здесь... почти хороша. Иногда поздно вечером мы говорим о маме, о Дрю, о Бадди. Но чаще просто молчим, находя утешение в тепле единственного человека, оставшегося у нас на всей земле.

— Думаю, дверь сделаем на восток, — говорит папа, втыкая топор в очередное бревно. Он поднимает мускулистую руку, вытирает пот со лба. Бицепс напрягается, пресс играет под загорелой кожей.

О, Боже.

Всё моё тело будто наэлектризовано. Я не могу избавиться от этой энергии, она гудит под кожей.

— Звучит неплохо, — рассеянно отвечаю я. Мой взгляд сам собой скользит вниз, к его ягодицам, когда он наклоняется, чтобы поднять топор. Парни из моего старого района никогда так не выглядели. Такими сильными. Мускулистыми. Потными.