Дикий
Шрифт:
— В маске тоже сойдет! — говорю — и действую.
Это танковый ствол, дубинка ментов, жезл Сталина, остров Мадагаскар… Просто лютая случка на крови. Дико топчу ее всем своим восьмидесятипятикилограммовым телом.
— Хочу мужика! Любимый. Убил его, импотента! Любимый!
— Совсем охерела, блядь! — кричу и топчу, топчу ее. — Я же мужа твоего замочил!
— Любимый, спасибо-о-о! — Она завывает, попугай в клетке скрипит: «Доллар, доллар», целюсь в него не глядя. И в тот же миг изливаюсь белком и стоном: —
Она притягивает мою голову и прокусывает щеку прямо через маску.
Лежу на ней с пистолетом в руке. Хочу убить попугая, но не за что.
— Надо вымыться, — говорит вдова.
— Вымойся, — слезаю, не выпуская оружия.
Конвоирую в душ. Прошу одеться. Каждый сделал свое дело, и теперь говорить не о чем. Одно ясно — у каждой бабы в башке койка… Прикрываю дверь в кабинет. Пусть пока не дергается. Знать — одно, видеть — совсем другое.
Отдышавшись, смотрим друг на друга.
— Когда еще придешь? — раздается вопрос.
— Не скоро, — отвечаю и тут же бью рукояткой пистолета ей в темечко так, чтобы не убить.
Не убиваю, волоку обратно к дивану, отслюниваю пятьсот баксов вдове на жизнь и засовываю в карман платья, снимаю джинсы, надеваю новые брюки, а джинсы пихаю в сумку, снимаю маску и убираю пистолет, предварительно свинтив глушитель… Надо б всем скинуться и поставить памятник изобретателю глушителя!.. Чувствую, как налиты кровью глаза. Такая дикость излишня и опасна. Думал — трахну и успокоюсь, а лишь возбудился. Все новая и новая дикость стучит в висках.
Смотрю в глазок и выхожу на лестничную площадку. Пусто. Мудаки сплошные, а не мафия. А мудак — это не Буревестник, это труп.
«Макаров» сделал свое дело. Он должен уйти. Спускаюсь к Днепру, перед которым лоснится асфальтовое шоссе. Летят машины, а птиц не видно. Черное тело реки шевелится и движется еле заметно. Один писатель сочинил, что редкая птица долетит до середины Днепра. Это глупость. Что может человек сказать о птице?!
Снимаю куртку и засовываю в карман «Макарова». Надеваю новую, а старую вместе с джинсами топлю в Днепре. Догадываюсь все-таки достать из куртки «Макарова» и забросить в воду подальше.
У меня еще полчаса. Ухожу с шоссе и чуть позже торможу тачку, чтобы успеть к памятнику Пушкину вовремя. Ко мне подбегает Вика и смеется.
— Устала отбиваться от нахалов! — говорит, беря меня под руку. — Хожу тут, как уличная девка. — Разглядывает меня с интересом. — Ты какой-то… Нахохлившийся!
Памятник освещают прожекторы — черно-рыжие голова и бакенбарды. Пушкин похож на эфиопского белокрылого погоныша, измазанного мазутом. Саротрура аурези. Типичный мелкий погоныш с относительно коротким клювом, белыми пестринами на спине и светлыми продольными полосами на груди и животе. Голова и зашеек рыжеватые, щеки охристые, на темных крыльях четкая
— Бог с ними, с нахалами, — отвечаю я, стараясь быть безмятежным. — Я лично их понимаю. Вид у тебя… — Мне приятно ее рассматривать, ее рост и ноги, ровное лицо и чистые глаза, прямой короткий клюв… то есть нос. — Безобидный птенчик!
Мы бродим по вечернему Киеву и возвращаемся домой. Вика нахваливает мои обновки, говорит, что давно хотела предложить мне сменить куртку, но было неудобно предложить свои услуги. Я ей не верю, но не отвечаю. Ее родня тоже отмечает обновки. Дались им мои тряпки!
У нас поезд ночью. Есть время поужинать и отдохнуть. Только теперь почувствовал тяжелую усталость. Забираюсь в ванну и долго лежу в горячей воде. Протягиваю руку и достаю из куртки фотки, которые мне передал мордатый. Разглядываю, стараясь не намочить. Лиц на фотографиях много, но нужные отмечены, и я стараюсь запомнить их. С ялтинской фотки лыбится немолодой азиат. Судя по одежде и машинам, фотографии сделаны не так давно. Тем лучше.
Ужинаем. Улыбаюсь. Что-то говорю, даже шучу. После ужина Вика отправляется в душ, а я ухожу в комнату, сославшись на усталость. Хозяева кивают согласно, а их сын Василий гоняет по квартире игрушечный «джип».
Курю в окно, а за окном идет ленивый дождь, тянет в комнату холодный сквознячок. Входит Вика. Закрываю окно. Она подходит сзади и обнимает за плечи, уткнувшись носом между моих лопаток. Хорошо, что это женский нос, а не пистолет, думается мне. Поворачиваюсь к ней. Она замотана после душа в широкое полотенце. Ничего я про нее не знаю.
— У тебя парень-то есть? — спрашиваю первое, что приходит на ум.
Она кивает подтверждающе. Не знаю, что делать с руками, кладу ей на плечи.
— Тогда все это неправильно перед твоим парнем. — Мои слова звучат малоубедительно, и я это чувствую. — У нас, можно сказать, служебные отношения.
— Да, босс.
От слова «босс» я начинаю злиться, отстраняю девушку, делаю несколько шагов по комнате, а затем, чтобы не мельтешить, ложусь на кровать. Вика садится в кресло и молчит, уставившись в пол… Чертово полотенце! Насмотрелись фильмов и ходят теперь без штанов! Плечи у нее мягкие и красивые, а икры и лодыжки еще красивее. Нет, лицо и волосы…
Она встает, и полотенце падает на пол. Вика ложится рядом со мной. Мы лежим так бесконечность длиною в пять, наверное, минут.
— Вы все, наверное, такие. Никто не может понять девушку, — раздается шепот возле моего уха.
На кой черт мне всех понимать?! Я с трудом про мордатого понял. А еще азиат впереди и целая его кодла!
— Что с тобой происходит, Вика? — спрашиваю тоже шепотом.
— И парень есть, и нравится мне, — шепчет Вика в ответ сквозь слезы. — Но в нем нет того, что в тебе. И не будет.