Дикий урман

Севастьянов Анатолий Александрович

– А кто ее знает. Не приводилось этим ремеслом заниматься.

На куске бересты Росин подтащил промятую глину к Федору, и тот полулежа начал лепить первый горшок.

– Судя по размерам горшка, аппетит на уху у тебя богатырский. – Росин засмеялся.

– Из большого не вывалится… Никак вот не прилажусь: потоньше стенки пустишь – ползут, а не ползут – уж больно толсты, в три дня уху не сваришь.

– Оказывается, без гончарного станка не так уж просто горшок слепить… Но ничего, по-другому сделаем…

Росин быстро

сплел небольшую корзиночку и обмазал изнутри глиной.

– Вот и готов горшок. Обжечь – и все. Прутья обгорят, горшок останется.

– Ловко придумал.

– Это придумали тысячи лет назад. В раскопках черепки от таких горшков находят. – Росин поставил обмазанную глиной корзинку на бересту.

– На, и мою поставь. – Федор подал Росину глиняную кружку. – Маленькую-то не хитро лепить, не горшок ведерный.

К вечеру на широких кустах бересты стояли гончарные изделия обоих мастеров: горшки, миски, чашки и даже глиняные сковородки.

Когда «сервиз» немного просох, Росин чуть ли не докрасна раскалил каменную печку и поставил всю посуду на пышущие жаром угли. Задымились, загорелись прутья, лопнул один горшок, второй, потрескались чашки, рассыпались сковородки… Груда черепков от всех изделий.

– Первый блин комом, – сказал Росин, выгребая из печки черепки. Выгреб, сел рядом с Федором. На озере поблескивала мелкая чешуйчатая рябь, а Росину она казалась блестящими, усыпавшими воду черепками. – Мы тут изощряемся, а где-то вот в этом озере все наше снаряжение… Знаешь что, Федор, привяжу-ка я завтра к плоту уключины и сплаваю поискать. Ведь что я, в конце концов, теряю? А какой-то шанс есть.

– Полно, что иголку в сене найти, то и тут. Нешто упомнил, где перевернулись?

– Нет. Но все равно поплыву.

На другой день, лежа возле шалаша, Федор наблюдал за медленно двигавшейся по озеру черной точкой. «Кажись, там ищет. Может, и вправду чего найдет».

До позднего вечера ползала по озеру черная точка. Едва держась на ногах, Росин вышел на берег. Подошел к Федору и улыбнулся: на кусках бересты опять были расставлены глиняные горшки, миски, кружки.

– Ты прав, Федор, надежнее самим все сделать, чем найти в озере.

Глава 10

На небольшой песчаной косе стоял медведь и настороженно смотрел в воду. Стайка маленьких рыбок, поблескивая серебристыми бочками, проплывала у самого берега. Медведь нагнулся – хвать лапой прямо с песком. Посмотрел – ничего, кроме песка. Бросил его в воду и опять уставился, смотрит… Вода отстоялась, подошла новая стайка. Опять всплеск – и снова неудача.

А в это время у шалаша старались другие рыболовы. Утопая в ворохах прутьев, Росин и Федор плели верши.

– Теперь уже скоро карась заикрится, – говорил Федор, поглядывая на набухшие бутоны шиповника. – Как шипига цвет выкинет, карась стеной попрет. Примета верная. В день столько поймать можно,

сколько потом и в месяц не словишь.

Руки Федора легко, без единого лишнего движения делали свое дело. Казалось, прутья были живые и сами вплетались в вершу.

– Знаешь, Федор, смотрю на твои руки: прямо симфония.

– Что-то непонятное сказываешь.

– Красиво, говорю, делаешь.

– Что же в верше красивого? И у тебя такая.

– Да я не о том…

На стволах елей и сосен блестели тягучие, золотистые капли смолы. Нежно-зеленые, еще не совсем отросшие игольчатые листочки лиственницы будто хватило пламенем: побурели их кончики, опаленные солнцем.

Сейчас сам воздух, настоянный на смоле и хвое, казалось, пах солнцем.

Белка, которую жара застала далеко от гнезда, забралась в другое, наспех сделанное гнездо, устроенное только для того, чтобы спасаться в нем от жары.

– Да, и на жару Сибирь не скупится, – сказал Росин, стаскивая гимнастерку.

– А у вас в городе такая жара бывает?

– Еще хуже. Все каменное, так накалит – асфальт под каблуками протыкается.

– Что это – асфальт?

– Ты асфальт не знаешь? – удивился Росин.

– Может, и знаю, может, у нас в деревне как по-другому называется.

– Нет, – засмеялся Росин, – у вас в деревне его нету.

Росин положил гимнастерку и щелкнул пальцем по глиняной миске.

– Смотри-ка, Федор, как просохли, – звенят.

– Звенят. Обжигать пора. Теперь уж, поди, не лопнут. Столько времени на солнце жарятся. Просохли как надо, не то что тогда.

…Стоящий у воды медведь вдруг приподнялся на задние лапы. Черный кончик его носа беспокойно задвигался. Медведь проворно отскочил от воды.

Над кустами, приближаясь к берегу, покачивалась верша. Это Росин нес ее к озеру. Подошел, сбросил в воду. Вершу утянул на дно заложенный внутрь камень. Росин сделал напротив затеску на дереве и заспешил обратно – плести новые верши.

А через несколько дней уже на многих деревьях вдоль берега белели затески.

Восходящее солнце осветило кроны деревьев. Ветки лениво шевельнулись от легкого ветерка, будто проснулись и зашептались о чем-то перед дневными делами.

Внизу, куда еще не заглянуло солнце, Росин из шалаша вытащил на еловых лапах Федора.

– Глянь-ка, шипига зацвела! – обрадовался Федор, увидев заалевший куст шиповника. – Теперича работы будет.

Прибрежные тростники качались и шуршали от подошедших к берегу косяков рыбы.

Росин, кренясь от тяжести, тащил корзину, до краев наполненную увесистыми темно-бронзовыми карасями. Вываливал рыбу возле Федора – опять к вершам.

Федор, вытянув увязанную в шины ногу, сидел возле широкой плахи и торопливо чистил карасей. Как ни проворно двигались его облепленные чешуей руки, он не успевал за Росиным. Все прибывал ворох отсвечивающих красной медью карасей.