Дикий урман
Шрифт:
В сумерках небольшой заливчик речушки напомнил Росину пруд в лесу, неподалеку от их поселка, пруд, в котором мальчишкой ловил корзиной карасей. Там же он нашел ответ на не такой уж простой для себя вопрос.
И дома, и в школе все говорили: Бога нет. Нет никаких чертей, ведьм, водяных. А тетя Даша говорила – есть, и рассказывала страшные истории. Он, конечно, не верил ни в Бога, ни в черта, ни в водяных. И вот тогда-то пришел он ночью один к лесному пруду, разделся и вслух сказал: «Если есть водяной – схвати меня!»
Потихоньку вошел в воду и поплыл. Доплыл до того берега. Вылез по тине. Пошел краем к своему белью, все еще
Засыпая, Росин улыбнулся этим воспоминаниям.
Вдруг в темноте раздался непонятный звук. Казалось, треснула ветка. Росин приподнял голову… Ничего не слышно. Опять лег… Снова шорох. Теперь с другой стороны… Росин стряхнул с головы траву. Кто-то бродит неподалеку. Медведь?… Лось?… А может, росомаха или рысь?
Комары сразу налипли на лицо и шею. Пришлось опять зарыться в траву.
«Может, все-таки медведь? И вдруг не из пугливых? Есть же в енисейской тайге такие, что сами ищут встречи с человеком… Ладно, как будто первый раз в тайге ночую…»
Наутро по когтистым следам у выворота Росин увидел, что приходил всего-навсего мирный барсук.
«Ну что же, пора опять за дело. Теперь прямо отсюда к озеру, – решил Росин. – Будет второй маршрут».
…Сумрачная вечерняя тайга. Бурелом, бороды на деревьях. Все кругом похоже на декорацию к сказке про Берендея. Над деревьями всплыл желтый, как свет в деревенском окошке, месяц…
На ветке устроились на ночлег синичата. Они прижались друг к другу и распушились так, что не сосчитаешь, сколько же их сидит.
Росин вышел к затуманившемуся, притихшему озеру.
Мрак постепенно густел.
Засверкали звезды. Чем больше загоралось звезд, тем меньше света оставалось в тайге, как будто звезды – это собирающийся в блестки, уходящий с земли свет.
В черно-синих тростниках ворочались караси, время от времени всплескивали щуки. Бесшумно, почти коснувшись крылом лица, пролетела сова и тут же пропала в ночи. То и дело мелькали над водой летучие мыши.
Наконец мелькнул и пропал в темноте огонек. Единственный огонек на сотни километров укрытой мраком тайги. Дорога здесь и в темноте знакома.
Росин поправил туес с объемистой пачкой исписанной бересты. «Побольше бы таких деньков. Целая кипа наблюдений. Жаль, что столько времени приходится тратить на всякие хозяйственные дела… Ну ничего, и то, что сделаем, не надо будет делать другим».
Огонек вспыхнул опять, и теперь его уже не скрывали невидимые в темноте деревья. «Там Федор. Сейчас и я буду там. А со стороны вот так же будут глядеть ночные звери». Росин даже нагнулся и посмотрел сквозь кусты на огонек. «Вот так будет видеть окошко рысь… А если приподняться – медведь». Росин заторопился к избушке. Вот и она. Открыл дверь, щурясь от яркого света, шагнул через порог. В избушке разгром, на полу лежал Федор.
Глава 14
Только утром Федор смог рассказать, что случилось.
– Как ты ушел, походил малость – нога ничего. И спина только чуть поламывает. Вышел, прошел возле избушки. Ладно все. Гляжу, пихтовый обломок лежит, метра всего полтора. Дай, думаю, к избушке подтащу, сожгем. Поднял на плечо даже. Ничего вроде, совсем не тяжелый. Вот, думаю, и ладно, теперь хоть дрова могу собирать. Шагнул – и света невзвидел! И
– Удивляюсь, Федор, ты же взрослый человек!
Росин прошагал из угла в угол и, придвинув корягу к Федору, опять сел.
– Говорил же, лежи, лежи, Федор! Рано вставать. А он – на тебе, дрова таскать вздумал!
– Сам бы побыл без дела, другое бы говорил.
– Сейчас-то как у тебя?
– Ничего, терпит.
Росин сел к столу и на маленьком куске бересты выколол кончиком ножа:
«SOS! СССР. Тюменская обл.
Поватский р-н, оз. Щучье.
Росин. Суров. SOS!»
– Ну а как в урмане-то, сделал что?
– Да, – оживился Росин, – два маршрута описал… В общем, хорошо поработал.
– Ты так и делай свои дела. Нечего со мной нянчиться.
– Ничего, Федор, хватит еще времени, успею. У меня пока и тут дела есть.
…По заросшему ивняком берегу Росин пробирался к глухим заболоченным заливам. Птенцы выпи вылезли из гнезда, устроенного на заломе тростника, и теперь на своих цепких ногах перебирались по ивовым веткам. Один прыгнул на слишком тонкий сучок, тот согнулся, и птенец оказался в воде. Забултыхался в ней и, помогая себе крыльями, забрался на другую, более крепкую ветку.
Солнце было уже высоко и вовсю припекало. Росин вошел в тростники, побрел по воде. Начались разводья. Над пылающими листьями и цветами белых лилий летали голубые, как небо в этот жаркий день, стрекозы. У края воды перед стенкой тростника темно-зеленая полоска хвощовых зарослей. В прозрачной воде всевозможные водоросли образовали подводные джунгли, в которых сновали бесчисленные мальки.
Крупный карась поднялся из зарослей реки к поверхности, остановился перед Росиным, пожевал губами и, дав рассмотреть свою темную широкую спину, неторопливо поплыл, шевеля листьями кувшинок. Не успел отплыть этот, а в тине зашевелился второй, подальше проплыл третий.
«Вот бы сюда рыболовам, – подумал Росин, – отвели бы душу».
Щупая палкой дно, Росин побрел краем тростников, с трудом вытаскивая из ила ноги.
Поднялась и неторопливо полетела над зарослями темно-бурая птица с желтоватой головой. «Болотный лунь», – узнал Росин. За болотом суетился журавль. Он подбрасывал вверх черную ленту, опять ловил. Наверное, поймал змею и убивал, прежде чем съесть.
Наконец твердый грунт – Росин вышел на сухой островок. Из-под ног, хлопая крыльями, кинулись к воде утята. Росин упал и схватил утенка. Другие тут же пропали. Упрятав утенка в туес, Росин осторожно нагнулся к высунувшейся на поверхность точке с парой маленьких дырочек. Цап! И в руках, вытянув шейку, завертел головкой утенок. Пальцы чувствовали, как быстро-быстро колотилось сердечко. Росин обернул вокруг лапки утенка маленький кусочек бересты и прочно привязал его самой тонюсенькой веревочкой, какую только могли сплести из лыковых волокон искусные руки Федора. Вскоре с зовущим на помощь берестяным письмом на лапке шмыгнул в тростники и второй утенок.