Дикий берег
Шрифт:
– Пошли ко мне, – сказала она. – Есть хочется, а мать приготовила земляничный пирог.
– Пошли, – сказал я, вытирая лицо. – От земляничного пирога я никогда не отказывался.
– Да, я такого не помню, – подтвердила Кэтрин.
Я брызнул в нее водой, она ловко увернулась.
Мы встали. Прошли вдоль реки до того места, где начиналась дорога – сперва едва заметная тропка среди травы и кустарника, дальше утоптанная земля и сдвинутые в сторону камни, дальше колеи в суглинке, которые после дождя превращались в ручьи. Рядом с ними возникали новые тропинки, они огибали лужи, глубокие промоины, каменистые места. Они напомнили мне
– Когда идешь по проторенной дорожке, легче выбирать путь, – сказал я скорее самому себе, чем Кэтрин. Она повернулась ко мне:
– Ты хочешь сказать, когда делаешь то же, что до тебя делали другие.
– Да, именно. Многие прошли здесь до тебя и выбрали самый удобный путь. А вот в лесу… Она кивнула:
– Мы все теперь в лесу. – С коряги вспорхнул зимородок. Она продолжила: – И я не знаю почему.
Тени деревьев на другом берегу протянулись через речную рябь и лежали поперек нашей тропы. В соседней старице плеснула форель, и по спокойной воде побежали идеально ровные круги… Почему сердце не растет так же быстро? Я хотел понять… я хотел понять, что я делаю.
Чем больше перечувствуешь, тем больше видишь. В тот вечер я видел все с пугающей четкостью: листья, словно лезвия ножей, буйство красок, как у наряженных к толкучке мусорщиков… Однако чувства мои были самые смутные: облачный океан в груди, комок под ложечкой. Слишком сложные, чтобы дать им название. Река в сумерках, широкая поступь девушки, с которой мы дружим, предвкушение земляничного пирога, от которого у меня заранее текли слюнки, и на другой чаше весов – идея свободы. Затеи Николена. Старик, лежащий в постели за сумеречной рекой. Я не мог подобрать для этого слов и молча шел с Кэтрин до самого ее дома.
В доме оказалось тепло (Рафаэль проложил им под полом трубы, по которым шел теплый воздух от хлебных печей), горели лампы, от пирогов на столе поднимался жар. Женщины болтали. Я откусил пирога и позабыл про все на свете. Алая земляника, сладкий вкус лета. Провожая меня, Кэтрин спросила:
– Поможешь?
– Постараюсь.
В темноте ей не было видно моего лица. Она не знала, что по пути к дому я придумывал, как бы отговорить Стива от его затеи, и в то же время как вытащить из Эда дату предстоящей высадки. Может, следить за ним каждую ночь, пока не подслушаю, как он ее назовет
Я все ломал голову, но не мог придумать, как обхитрить Эдисона. Когда мы в следующий раз удили со Стивом, пришлось в этом сознаться.
– Они в развалинах весовой станции, – сказал Стив, когда мы порядком отошли от других лодок. – Я там был. Они разбили постоянный лагерь. Дженнингс у них за старшего.
– Значит, они там? Сколько их?
– Человек пятнадцать – двадцать. Дженнингс спросил меня, где ты. И еще он хочет знать, когда высаживаются японцы. Когда и где. Я сказал ему, что мы знаем где и в самом скором времени разузнаем когда.
– Зачем ты это сказал? – спросил я. – Может, японцы вовсе не собираются высаживаться в ближайшее время.
– Но ты же слышал, как мусорщики об этом говорили!
– Да, но кто знает, может, они врали?
– Ладно, – сказал он и забросил блесну. Я с тоской уставился на черные обрывы Бетонной бухты. Стив продолжал: –
– Что не мы, а ты говорил ему прежде, – поправил я.
– Ты был вместе со мной, – сердито отвечал он. – Нечего прикидываться, будто тебя там не было.
Я забросил блесну с другого борта и отпустил леску. Потом сказал:
– Я там был, но это не значит, что мне очень нравится вся затея. Слушай, Стив, как наши посмотрят, если узнают, что мы помогаем людям из Сан-Диего вопреки общему решению. Чем будем оправдываться?
– А мне плевать, что про нас скажут. – У него клюнуло, и он со злобой дернул удочку. – И это еще если узнают. Они не могут запретить нам делать, что мы хотим, тем более что мы сражаемся за них, за трусов. – Он забагрил скумбрию, будто это один из трусов, о которых шла речь, втащил ее в лодку и с размаху шмякнул головой о дно. Она слабо встрепенулась и испустила дух. Стив продолжал: – В чем дело, ты решил меня бросить? Теперь, когда мы зазвали их сюда и они ждут?
– Нет, я не собираюсь тебя бросать. Просто не знаю, хорошо ли мы поступаем.
– Конечно, хорошо, и ты это знаешь. Вспомни, что ты сам говорил на собрании! Ты был лучше всех, ты все говорил правильно, до последнего слова. И ты знал, что прав. Давай вернемся к делу. Мы должны выведать у Эда день высадки, а с Шенксами знаком ты. Сходи к ним, постарайся подобраться к Мелиссе, а там видно будет.
– Хм. – (Зря я в свое время не рассказал Стиву, как Эд с Мелиссой обвели меня вокруг пальца.) У меня клюнуло, но я слишком резко дернул, и рыбина сорвалась. – Надо подумать, – промямлил я, не решаясь сознаться, что врал, выставляя себя в лучшем виде.
– Ты должен.
– Ладно, ладно! – воскликнул я. – Оставь меня в покое, понял! Я что-то не слышал от тебя дельного совета, как выспросить у Эда про день, если он не захочет говорить. И отвяжись от меня!
Мы замолчали и стали смотреть на свои лески. Холмы на берегу вздымались и падали, под ярким дневным солнцем их зелень казалась пожухлой.
Стив переменил тему:
– Я все надеюсь, что этой зимой мы снова попробуем бить китов. Думаю, для начала можно было бы загарпунить кита поменьше. Может, не с одной лодки.
– Без меня, пожалуйста, – отрезал я. Он покачал головой:
– Не понимаю, чего на тебя нашло, Хэнк. С самого возвращения…
– Ничего на меня не нашло. – И горько прибавил: – Ровно то же самое можно сказать о тебе.
– С чего ты взял? Из-за того, что я думаю о китовой охоте?
– Нет, черт возьми.
Единственный раз, когда мы пытались убить серого кита, мы вышли в море на больших лодках, и Рафаэль метко бросил гарпун собственного изготовления. А потом мы стояли и смотрели, как кит нырнул и привязанный к гарпуну трос мигом размотался и ушел под воду. Наша ошибка была в том, что трос мы привязали к кольцу на носу: кит просто утащил лодку под воду – буль! – и все гребцы очутились в ледяной воде. Кончилось тем, что вместо кита мы выуживали из воды своих товарищей. Разматываясь, канат чиркнул Мануэля по руке, и тот чуть не умер от потери крови. Джон тогда объявил, что наши лодки малы для китобойного промысла, и я, поскольку был в соседней с затонувшей лодке, склонен был с ним согласиться.