Дикие сердца

Джессинжер Джей Ти

— Конечный пункт назначения?

— Родной город Малека. Москва.

Москва. Шестой по величине город в мире с населением более двенадцати миллионов человек.

И ни один из них не желает помочь нам найти Райли.

— Значит, она была жива, когда они покидали Штаты.

— Да. Хотя, судя по тому, что мне сказали, едва ли.

Это становится все лучше и лучше. — А теперь?

— Понятия не имею. Его след исчез. Никто точно не знает, где он живет, и никто

в Москве не захотел со мной разговаривать.

Я огрызаюсь: — Тебе следовало предложить им деньги!

Он посмеивается. — Олигархов не интересуют деньги.

— Тогда в чем они заинтересованы? Что мы можем предложить им, чтобы они помогли нам?

После паузы Казимир говорит: — Я согласился помочь тебе в обмен на ценное одолжение. Личное одолжение. Это не распространяется на остальную Братву. Если вы хотите заключить сделку с Москвой, свяжитесь с ними сами.

Этот самодовольный придурок. Взбешенный, я рявкаю: — Я расскажу им о Максиме Могдоновиче.

— И я расскажу Толпе о твоей внеклассной шпионской деятельности. Шах и мат.

— Это не шах и мат, ты, притрушенный. В лучшем случае это патовая ситуация.

— Соглашайся не соглашайся. Суть в том, что я достал тебе информацию, которую ты искал. Теперь ты должен мне услугу. Я свяжусь с тобой, когда мне понадобится ее обналичить.

Он отключается, оставляя меня трястись от ярости.

Райли в Москве.

Как, черт возьми, я должен сказать это Слоан?

— Куда он ее увез?

Я оборачиваюсь на звук голоса Паука. Он стоит по другую сторону стола в офисе на конспиративной квартире и смотрит на меня затравленными, лихорадочными глазами.

Он прибыл в Нью-Йорк из Бостона два дня назад. С тех пор, насколько я могу судить, он не спал, не принимал душ и не ел. Он просто меряет шагами комнату, в которой находится, затем разворачивается и идет в другую сторону, все время скрипя зубами.

Он выглядит как семь оттенков дерьма. Два дюйма швов, расползающихся по виску от того места, где Малек ударил его рукояткой пистолета, не помогают.

Я засовываю телефон обратно в карман рубашки, складываю руки на груди и оглядываю его с головы до ног. — Тебе нужно немного отдохнуть.

Он настаивает: — Куда он ее отвез?

Я знаю его достаточно долго, чтобы знать, что он будет приставать ко мне с этим вопросом, пока не получит ответа. Поэтому я даю ему один, хотя не уверен, что его реакция заставит меня обрадоваться тому, что я это сделал.

— Москва.

Он на мгновение замирает, переваривая услышанное, затем хрипло спрашивает: — Как она?

— Едва жива, судя по тому, что сказал Казимир.

Он тяжело сглатывает, смотрит в пол, затем снова поднимает взгляд на меня и яростно спрашивает: — Во сколько я вылетаю?

— Ты не летишь.

Он делает шаг вперед,

глаза сверкают, мускул дергается на его челюсти. — Я лечу. Нравится тебе это или нет, я еду в Москву. Это моя вина. Это моя ответственность. Я собираюсь найти ее.

Стараясь говорить ровным голосом, я говорю: — Ты пойдешь туда, куда я тебе скажу. Прямо сейчас ты нужен нам здесь.

Он разочарованно качает головой. — Я здесь бесполезен, и ты это знаешь. Я не могу сосредоточиться. Я не могу спать. Я, блядь, едва могу думать!

— Говори тише. Сделай вдох. Возьми себя в руки.

Он закрывает глаза, запускает руки в волосы и тяжело выдыхает. — Прости. Черт. Он опускает руки по бокам и смотрит в окно. Его голос понижается на октаву. — Я должен найти ее. Я должен. Я чертовски схожу с ума.

Что-то в его тоне заставляет меня пристально посмотреть на него.

Я знаю, что он тонет в вине за то, что произошло. Он винит себя больше, чем Слоан или я. Его страдания ощутимы. Он ходит под таким густым черным облаком страданий, что у него есть своя атмосфера.

Возможно, для этого есть причина, выходящая за рамки очевидного.

Внимательно наблюдая за ним, я говорю: — Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Слоан, пока меня не будет. Я соберу команду, буду информировать тебя о наших успехах, как только мы доберемся туда.

— Я полечу! — рычит он, стуча кулаком по моему столу. — Я не спрашиваю разрешения!

Я не реагирую. Я просто стою и смотрю на него, пока он не понимает, что выдал себя.

Он никогда бы не говорил со мной с таким неуважением, если бы не его сердце.

Он опускается на стул рядом с собой, опускает голову на руки и стонет.

Через мгновение я тихо говорю: — Она не в твоем вкусе.

Он выдыхает. — Я никогда раньше не встречал женщину, которая могла бы заставить меня покраснеть.

Иисус Христос. От гнева мой тон становится жестче, чем должен быть. — Знаю ли я все, что мне нужно знать об этой ситуации?

Он вскидывает голову и умоляюще смотрит на меня. — Я никогда и пальцем ее не трогал. Клянусь могилой моей матери. Ничего не случилось. Она даже не знает.

— Ты хочешь сказать, что это только с твоей стороны симпатия?

— Да.

Я знаю, что он говорит правду. У Паука не такое лицо, которое может скрыть ложь.

Я поворачиваюсь к окну и смотрю на улицу, размышляя. Какое кровавое месиво.

Из-за моей спины Паук говорит низким, настойчивым голосом. — Малек будет ждать твоего прихода. Он будет ждать. Наблюдать. Меня никто не будет ждать.

— Он видел твое лицо. Он знает тебя.

— Он знает тебя лучше. Все знают. Ты идешь по улице в Москве, и в течение часа каждый из Братвы в стране будет знать, что ты там.