Дикие сердца

Джессинжер Джей Ти

Я понимаю, что он верит, что я умру.

Он берет мою холодную руку и сжимает ее. Сильно. Он грубо командует: — Живи.

Волна тьмы накатывает, чтобы снова забрать меня.

Меня поднимают сильные руки. Боль невыносима, но я не могу закричать. Я не властна ни над одной частью своего тела, включая голосовые связки.

Я обмякла, мои конечности безжизненно болтаются, как у куклы. У меня не хватает сил даже на то, чтобы открыть глаза.

Мне тоже холодно. Ужасно холодно.

Я была погребена внутри айсберга.

Затем происходит движение. Дезориентирующее движение. Я не могу сказать, какое направление — вверх или вниз. Руки, которые несли меня, исчезли. Я растянулась на удобной поверхности.

Должно быть, я лежала ровно, но не помню этого. Я также до сих пор не могу открыть глаза.

Что-то мягкое и тяжелое накрывает мое тело. Низкий гул успокаивает мои кричащие нервы. Покачивание погружает меня в транс. Меня укачивает тепло и защищенность, и хотя боль в моем теле сильна, я чувствую себя странно спокойной. Спокойная и отстраненная от самой себя, как будто я невесомо парю в воздухе в нескольких футах от нее, наблюдая.

Может быть, я уже мертва.

Я думала, загробная жизнь будет менее болезненной, чем эта.

Покачивание замедляется, затем прекращается. Я вдыхаю воздух, пахнущий снегом.

— Добрый вечер, сэр. Могу я взглянуть на ваш паспорт, пожалуйста?

Голос мужской, дружелюбный и незнакомый.

После паузы дружелюбный мужчина заговаривает снова. — Как долго вы планируете оставаться в Канаде, сэр?

— Несколько дней.

— Вы здесь по делу или для удовольствия?

— Удовольствие. Я всегда хотел увидеть Ниагарский водопад с другой стороны.

— У вас есть что заявить?

— Нет.

Наступает еще одна пауза, затем дружелюбный мужчина желает Малу счастливого пути.

Снова начинается жужжание. Покачивание снова погружает меня в транс.

Я падаю обратно во тьму.

Когда я открываю глаза на минуту сто лет спустя, я лежу на спине в незнакомой кровати.

В комнате прохладно, светло и тихо, уютное размытое пятно. Без очков я не могу разглядеть детали того, что меня окружает, но это не похоже на больницу. И пахнет не как в больнице.

В воздухе отчетливо пахнет костром и сосновыми иголками. Плотными дождевыми облаками и влажным подлеском. Густым зеленым мхом, взбирающимся по стволам древних деревьев, окутанных туманом на вершинах.

Дикой природой, где нет людей.

Это напоминает мне о походе в Мьюир-Вудс, который моя семья совершала вместе, когда я была ребенком. Собирая хворост для костра, холодные ночи проводили, укрывшись в уютных спальных мешках, небо над головой усыпано сверкающими звездами. Мы со Слоан

шептались и хихикали до поздней ночи в нашей палатке после того, как наши родители уснули в своей.

Это одно из последних хороших воспоминаний, которые у меня остались о нас двоих перед смертью нашей матери.

Мгновение я лежу неподвижно, просто дышу. Пытаюсь собрать воедино свою рваную лоскутную память. Всплывают лишь обрывки событий, краткие моменты осознания между долгими полосами черноты. Даже то, что я могу вспомнить, размыто и полно помех.

Я понятия не имею, сколько времени прошло.

— Здравствуйте? Есть здесь кто-нибудь?

Мой голос — кваканье лягушки. Во рту привкус пепла.

Тяжелые шаги приближаются, останавливаясь рядом со мной. Я знаю, что это он, еще до того, как он заговорит. Я бы узнала его походку и запах где угодно. Это темное присутствие, такое же мощное, как гравитация.

— Ты проснулась.

Удивление смягчает естественный грубый тембр его голоса. Удивление и кое-что еще.

Облегчение?

Скорее разочарование.

Я облизываю губы, сглатываю, кашляю. Когда мышцы моего живота сокращаются, возникает ощущение, что кто-то проткнул мне живот раскаленной добела кочергой. Я вскрикиваю от боли.

Он бормочет что-то по-русски, успокаивающие бессмысленные слова, затем поддерживает мою голову одной рукой и прижимает стакан к моим губам.

Вода. Ледяная и прозрачная. Это самое вкусное, что я когда-либо пробовала.

Я делаю большой глоток, пока в стакане ничего не остается. Он забирает стакан и проводит большим пальцем по моей нижней губе, ловя капельку.

Я шепчу: — Где я? Что случилось? С Кираном все в порядке?

Матрас прогибается под его весом. Он наклоняется надо мной, кладет руку рядом с моей подушкой, заставляя сфокусироваться его лицо. Он смотрит мне в глаза и отвечает на мои вопросы так же кратко, как я их задавала.

— Ты у меня дома. Тебя подстрелил твой телохранитель. Блондин. Я не знаю, жив ли другой. Я узнаю, если ты захочешь.

— Да, пожалуйста.

Он кивает. Мы молча смотрим друг на друга. Где-то снаружи трижды каркает ворона.

Это похоже на дурное предзнаменование, вроде стаи гусей, убитых самолетом, когда мы заходили на посадку в Бостоне.

— Я ... я не помню, как в меня стреляли.

Он снова кивает, но не отвечает на это.

— Со мной все будет в порядке?

— Ты потеряла почку. И селезенку. И много крови.

— Это да или нет?

— Это возможно. Как ты себя чувствуешь?

Я думаю об этом, подыскивая идеальное слово, чтобы описать ощущение крайней слабости, подавляющего истощения и пульсирующей, проникающей до костей боли.

— Дерьмово.

Он смотрит на меня в неулыбчивом, сосредоточенном на лазере молчании, затем внезапно говорит: — Суп?

Я растерянно моргаю, не зная, правильно ли я его расслышала, потому что мои мозги превратились в творог. — Прости?

— Как ты думаешь, ты сможешь что-нибудь съесть?