Дикие орхидеи
Шрифт:
— Нет, — повторил я.
Я вижу себя. Я старше себя нынешнего, и я катаюсь по траве с тремя самыми красивыми внуками, какие когда-либо рождались на свет в этом мире.
И в третий раз я сказал «нет», но даже я слышал, что сердце мое на самом деле говорит: «Да!» Я настолько хотел всего этого, что готов был душу отдать.
Пэт
— Я люблю тебя. Форд. Я очень хочу быть с тобой. Не дай мне снова умереть.
И вот тут-то наваждение спало. Пэт никогда бы не сказала мне такого. Она не винила меня в своей смерти. Ни разу она не дала мне понять, что это я виноват в том, что просто позволяю ей умереть. Кто бы мне ни являлся сейчас в видении, это не Пэт. Не моя Пэт. Не та женщина, которую я всем сердцем любил.
— Нет, — сказал я тихо, но на этот раз очень твердо.
— Ну, я старался. — Рассел Данн улыбнулся в своей обворожительной манере. — Попытка не пытка, верно? — Он указал на потолок. В сторону комнаты Джеки. — Знаешь, она ведь тебя не любит. Тебя уже никто не полюбит так сильно и беззаветно, как твоя жена.
— Может, и так. — Я подарил ему самый дерзкий взгляд из своего арсенала. Я боялся его до полусмерти — в буквальном смысле, — но не хотел, чтобы он заметил, как ранили меня его слова. Я полюбил Джеки и надеялся, что тоже ей небезразличен. Но раз нет... Я пожал плечами, как бы говоря, что возьму от жизни то, что получится. — Когда мы снова встретимся, я обязательно скажу Пэт, как много она для меня значит.
Он криво усмехнулся:
— Правильно, вы встретитесь. Там. Я ведь и сам там жил. Ты знал об этом? — Он не стал ждать моего ответа. — Ладно, может, я навещу тебя еще. Потом.
— Это уж точно.
В следующий миг он испарился.
Не знаю, сколько я просидел в темноте. Свет исчез вместе
Взошло солнце — я и не заметил. По сути, я вернулся к жизни, только когда в комнату, зевая, вошла Джеки.
— Это ты вчера ночью снял с меня джинсы?
— Да, — рассеянно ответил я.
К моему огромному удивлению, Джеки уселась мне на колени и начала меня целовать.
— Нет, ну почему ты никогда не делаешь этого, когда я в сознании?
Я не сразу вынырнул из темных глубин своего забытья — но я сделал это.
В этот момент Джеки была отчаянно нужна мне: нужны ее тепло, ее сила, ее смех. Я ответил на ее поцелуи, и вскоре мы уже занимались любовью на ковре в гостиной. Спустя час или около того мы решили, что лучше подняться наверх — на случай если кто-нибудь придет, — однако дошли только до лестницы.
Через несколько часов мы все-таки занялись любовью в ее спальне.
Около полудня мы прервали наши забавы, и я побежал на кухню — сообразить что-нибудь на ленч.
Я приготовил бутерброды и захватил для себя кусок персикового пирога, который испек Ноубл, — и возблагодарил Всевышнего за то, что Джеки сказала, что никогда больше не возьмет в рот сладкого. По счастью, я нашел и баночку оливок.
По пути к лестнице я увидел на полу листок бумаги. Я поставил поднос и поднял лист. «А вы когда-нибудь терял и человека, который вам дороже собственной души?» — было напечатано на бумаге.
Я содрогнулся, но взял себя в руки и, медленно повернув хвост дракончика, спалил бумагу в извергаемом им пламени. Почему-то мне показалось, что лучшее, что можно сделать с этой запиской, — сжечь ее.