Дикарь
Шрифт:
— Вот это ужин! Я бы скорее назвала его романтическим вечером.
Я потупился.
— Ну, батя у меня старой школы, у него в арсенале только два варианта: студенческая столовая или ужин при свечах.
Ника хихикнула и прошла вперёд, не демонстрируя ни малейшего напряжения. Я помог ей сесть, пододвинул стул. Стоило мне опуститься напротив, как она схватила меня за руку и дружески потрепала её:
— Как ты?
— Я в порядке. Наконец-то все лишние уехали.
— А я?
Кокетка!
— А ты не лишняя.
— Не знаю, чем заслужила, но спасибо. И всё-таки… ты даже обед пропустил…
— Я пообедал на фабрике вместе с сотрудниками. А вот тебе очень сочувствую. Пришлось составлять компанию моим многочисленным гостям.
— Ничего страшного, я сама уговорила тебя пригласить
— Ты довольна?
— Скажем так, я удовлетворена и больше не стану просить тебя ни о чём таком.
— Да проси.
Мне даже хочется. Делать что-то для неё вдруг стало чуть ли не потребностью. Долго уговаривать мою ведьмочку не пришлось:
— Хорошо, тогда попрошу всё же рассказать про времена твоего студенчества.
И я рассказал. Просто, не отмазываясь, не оправдываясь и не стараясь выглядеть лучше, чем был на самом деле. И это было внезапно так легко. Я смеялся над собой вместе с Никой, не чувствуя ни малейшего негатива, будто не рассказывал о себе, а смотрел комедию, где над странноватым пареньком из глубинки насмехаются его городские однокашники. И она смеялась точно так же — не жалела и не злорадствовала, а будто ностальгировала, хотя и не была свидетельницей тех событий.
Я падал в пропасть — мягкую и тёплую. Рана в груди пульсировала огнём, разрастаясь до размеров всего туловища, поглощая меня целиком. Голова кружилась, как у пьяной гимназистки, хотя я не выпил ни капли. Ника немного пригубила белого вина — щёчки её раскраснелись, она стала совсем уж невыносимо хороша, хотя раньше казалось, что и так дальше некуда.
После студенческих историй в ход пошли байки про сибирский народ.
— На Алтае очень много староверов — собственно говоря, они составляют основную массу русского населения в тех краях. Массово мигрировали ещё во времена реформы Никона. Так вот, встречаются среди них очень занятные экземпляры. Я слышал от мужиков такую историю. Один дед, старый уже совсем, видимо, серьёзный молитвенник и постник, жил на горной пасеке. И как-то приблудился туда один тип с маргинальными наклонностями. Дед, по привычке, не запирал ничего, да и ценного особо не хранил, только вот в тех краях и инструмент бывает на вес золота. В общем, решил незваный гость стибрить у старика лопату и лом — они где-то на крыльце лежали. Взял в руки, пошёл, а выйти с участка не получается. Ходит, как заговорённый, и не может калитку найти. Уже и инструмент бросить хотел — и не бросается, будто прилип. Так и блуждал с этой лопатой и ломом вокруг дома, пока дед не вернулся. Забрал у него инструменты и отпустил с богом. Ника слушала с выражением священного ужаса на лице.
— Это… это анекдот, байка или..?
Я пожал плечами:
— Мне рассказали мужики, которые деда лично знают.
— Но это же… фантастика.
— Ты почитай про старчество на Руси — там столько чудес описано — закачаешься.
— А ты сам веришь во всё это?
— Почему бы и нет? Не то чтобы свято верю, но допускаю. Я такого за детство насмотрелся
— мне трудно чему-нибудь удивляться и что-нибудь отрицать.
— Кроме порядочных красивых женщин! — хитро улыбнувшись, напомнила девушка.
— Да, с этим убеждением расправилась одна очаровательная журналистка с большой земли, — я поднял бокал с газированной водой. — За тебя, Вероника.
Она ещё чуть сильнее порозовела и чокнулась со мной бокалом вина.
— Ну что, потанцуем? — с затаённой надеждой предложил я, когда мы сделали по глотку.
— Ты ещё и танцуешь! — выпучила глаза Ника.
— Да что там уметь! Я же не танго тебе предлагаю…
Я встал и подал ей руку. Посомневавшись ещё секунду, она вложила в неё свою тонкую ладошку и поднялась из-за стола. Её туфли были без каблуков, поэтому мне приходилось смотреть на неё сверху вниз, но это ничуть не мешало мне видеть, как красиво её лицо и как сияют светлые голубые глаза — чистые, ясные, как безоблачное небо. Я ощущал тонкий аромат Никиных духов и пьянел от него ещё сильнее. Я буквально сходил с ума. Кожу на руках покалывало от прикосновений к тонкой талии, обтянутой мягким материалом. Ника положила ладошки мне на плечи, и мурашки, словно табун диких лошадей, понеслись вскачь по телу, нарезая круги и, похоже, не собираясь останавливаться.
Музыка
Дело было, конечно, не только в физике. Я был влюблён и очарован всем сразу: умом, сердцем и внешностью. Но такой тесный контакт не оставлял телу ни одного шанса расслабиться и отказаться от столь лакомого кусочка. Наверное, я всё же переусердствовал — в какой-то момент Ника закопошилась, пытаясь выбраться из чересчур крепкого захвата, и мне пришлось собрать всю волю в кулак, чтобы выпустить её из рук.
Вероника
Это был поистине тяжёлый день. Мне пришлось выдержать не один час в обществе людей, большинство из которых были откровенно неприятны. Илья Петрович старался сгладить углы, но он, увы, не всесилен. На прощание Галина Дмитриевна сказала мне:
— Мой сын — сложный человек, и в этом мне некого винить, кроме себя самой. Но — будем надеяться…
Вряд ли её надеждам суждено было оправдаться — по крайней мере, я не была настроена этому способствовать. Тем не менее, мне не хотелось передавать наш с ней разговор Тимуру. Думаю, он сам должен во всём этом разобраться, тем более что он умён и проницателен.
Идея с ужином мне понравилась, хотя и настораживала: очень уж романтично всё это выглядело. Но отказывать не хотелось: на Тимура столько всего навалилось — не хватало ещё и мне его разочаровать. Мы чудесно пообщались — я видела, что мой медведь наконец расслабился, ожил и начал получать удовольствие от происходящего, но вот танец поставил меня в тупик. Конечно, я чувствовала, как руки мужчины путешествуют по моему телу. Он гладил меня весьма недвусмысленно, и как порядочная невеста я должна была сразу пресечь это безобразие, но я… не могла. Меня будто сковало цепями, тело наполнялось какой-то кипящей негой, немело и горело одновременно. Я следила за этим процессом, как зачарованная, наслаждаясь… прикосновениями Тимура. Стыд и позор, генна огненная на мою неблагочестивую голову! Неужели я позволила себе увлечься им?! А как же Витторио?! Я ведь скоро выхожу замуж. Это просто бессовестно — так себя вести! Это значит, что я стану влюбляться в каждого, у кого беру интервью? Тогда лучше сразу отказаться от карьеры журналистки и посвятить себя семье. Или вообще удалиться от мира, чтобы не мучить ни потенциального мужа, ни работодателя.
Впрочем, раньше со мной такого не случалось, хотя я брала интервью у очень горячих красавчиков, процент которых среди фитнес-тренеров зашкаливает за 90. Понятно, я ни с кем из них не общалась подолгу, но и желания такого не возникало, и я бы не сказала, что к кому-то из них меня тянуло мало-мальски ощутимо, несмотря на то, что встречалась я тогда, к примеру, с Владом. А тут — у моего собственного жениха фигура не хуже (ну, если и хуже, то не намного), а я… Нет, тут дело, конечно, не в фигуре. Моё удовольствие от прикосновений Тимура вторично, а главное, чем он меня привлекает — наше душевное общение. Он умён и имеет прекрасное чувство юмора, мы на одной волне. Имеем общий культурный код, несмотря на то, что воспитывались в несколько разных условиях, но мне легко с ним, мы понимаем друг друга, а с Витторио — увы! — между нами как раз больше телесного влечения, чем духовного. Когда мы путешествовали по Италии, то много разговаривали через переводчика, а потом… потом всё сошло на нет, свелось к бытовому общению, банальным комплиментам ("Bella Donna" да "dolce gattino" (сладкая кошечка, ит.)) и сексу. Нам не хватало знаний, чтобы достичь вот этой душевной близости. Это, конечно, совсем не значит, что я должна бросить жениха и уйти к другому при первых же трудностях. Со временем мы устраним языковой барьер и сможем разговаривать обо всём, открываться и открывать друг друга.