Дикарь

Князева Мари

— О, не стоит, — растерялась я от излишней сердечности совершенно незнакомого человека, но руки ему подала. Нет, конечно, мы наверняка встречались прежде, только вот, скорее всего, это было очень давно. — Ээ, Илья Петрович, верно?

— Абсолютно верно! — кивнул он, следка потряхивая мои руки. — Батюшка этого… с позволения сказать, троглодита и комедианта… Давайте, может быть, пройдём в гостиную? Это очень хорошо, что я застал вас одну — мне совершенно необходимо переговорить с вами наедине. Жаль, что я не сообразил сделать этого раньше…

Мы

переместились в просторную, красиво отделанную комнату с диванами и камином. Я скромно присела на диван, Илья Петрович — рядом, но на приличном расстоянии.

— Прежде всего, я обязан принести вам глубочайшие извинения за тот спектакль, свидетельницей которого вы стали вчера…

Я знала, что он сейчас примется, как мой отец, долго и церемонно расшаркиваться со мной в лучших традициях интеллигенции, и позволила себе перебить его:

— Простите, но я считаю, что это совершенно неуместно. Не вы должны извиняться.

— Позволю себе не согласиться. Всё-таки мы с Тимуром не чужие люди…

— Вашему сыну тридцать лет — вы ведь не планируете до старости валить на себя все его грехи?

Старый профессор слегка отпрянул, плечи его поникли. Мне сразу стало стыдно:

— Илья Петрович, пожалуйста, не расстраивайтесь и не вините себя ни в чём. Я завтра уеду, передам материалы в редакцию и через неделю уже не вспомню об этом глупом инциденте…

Он покачал головой:

— В этом-то всё и дело! Именно это меня и расстраивает! Что он опять… опять распугивает своими дурацкими фокусами людей, которые… — учёный замялся. — Вероника Львовна, вы поймите: Тимур — хороший мальчик, просто он… ну, как бы вам сказать, особенный. Эта особенность принесла ему много огорчений в жизни, поэтому он так странно реагирует на некоторые вещи.

— Я понимаю. Но позвольте заметить: Тимур Ильич — давно не мальчик, и от него не требуется какого-то особо душевного гостеприимства. Если бы он вёл себя холодно и скупо отвечал на вопросы, я бы приняла это как само собой разумеющееся. Он же…

— Дикарь, эгоист и просто идиот! — громогласно раздалось от двери.

Мы с Ильёй Петровичем синхронно оглянулись и увидели там хозяина. Он стоял у входа в комнату, весь в чёрном, с мрачным выражением лица и скрещёнными на груди руками.

— Что ж вы замолчали, Вероника Львовна? Разве не такого вы обо мне мнения?

— Тимур, зачем ты так? — расстроенно пробормотал его отец.

— Как? Говорю людям правду в лицо?

— Правду?! — фыркнула я. — И вчера вы тоже говорили и демонстрировали правду, Тимур

Ильич? Что ходите по дому в шкурах животных, питаетесь сырым мясом и намерены завести со мной детей?

Несчастные глаза седого профессора в ужасе распахнулись, он схватился за сердце и привалился к спинке дивана.

— Отец! — взревел дикарь и бросился к родителю.

Я тоже склонилась к пожилому мужчине, но меня тут же грубо отпихнули:

— Уйдите отсюда! От вас одни беды!

Я вскочила на ноги в таком гневе и расстроенных чувствах,

что у меня не осталось ни одного сомнения: вот теперь точно — конец! Я не останусь в этом доме больше ни на минуту! С меня хватит! И побежала собирать вещи. Пешком уйду, если понадобится. Видала я такие командировки в телевизоре!

Тимур

Стоило несносной индюшке покинуть комнату, как там сразу стало легче дышать — и отца оставила вспышка слабости. Он убрал руку от груди и выпрямил спину, но плечи его по-прежнему были опущены.

— Сынок… — сказал он тихо, — сказать, что я расстроен — это ничего не сказать. Я просто сокрушён. Что с тобой происходит? У тебя не было подросткового кризиса, и ты решил прожить его сейчас? А девушка-то чем виновата?

Я молчал. Все свои доводы я уже привёл ему вчера в телефонном разговоре и повторять не желал. В чём-то он прав, я должен сохранять хотя бы видимость цивилизованного человека, хотя бы ради него. Но мне не нравилось быть узником в своём собственном доме.

— В общем, говорить тут не о чем… — прокряхтел отец, так и не дождавшись от меня ни слова. — Ты сейчас пойдёшь и извинишься перед ней и уговоришь остаться ещё на три дня. А если нет… что ж, пеняй на себя…

Собственно, после такой угрозы я был готов на что угодно, только вот:

— Хорошо, я извинюсь, но… пап, она не останется, ты же видел, в каком она состоянии…

— До чего ты её довёл, ты хотел сказать?

— Пусть так…

— Это мне не интересно. Как хочешь, её убеждай. Скажи, что мне плохо и станет ещё хуже, если она уедет. Шантажируй, угрожай, но чтоб Вероника осталась!

— Зачем?

— За хлебом с маслом! Ты теряешь время, и оно бесценно! Давай-давай, вперёд! Ты сможешь, я в тебя верю!

Пришлось засунуть свою гордость куда поглубже и отправиться выполнять приказ отца. Я не мог позволить этой глупой гусыне отнять у меня последнего близкого человека. Поднялся на второй этаж, постучался к ней в дверь.

— Кто там? — донёсся из комнаты встревоженный женский голос.

— Это Тимур.

— Уходите.

— Я пришёл, чтобы извиниться.

— Ваши извинения приняты. Уходите.

— Вероника… Львовна. Останьтесь, пожалуйста.

— Нет.

— Это очень важно для моего отца.

— Зачем ему это?

— Он хочет, чтобы я стал нормальным человеком.

— Напрасная надежда.

Я кипел, меня выворачивало наизнанку оттого, что я стою тут и унижаюсь перед этой тупой самовлюблённой куропаткой, но мысль об отце не давала сдаться:

— Пожалуйста, проявите милосердие. Не ко мне — к нему. Закончим интервью — и вы больше никогда меня не увидите. А до тех пор обещаю держаться холодно и отвечать на вопросы скупо, как вы и хотели.

Она помолчала несколько секунд, а потом вдруг приоткрыла дверь. У её ног стояла уже собранная сумка. Девушка смотрела на меня прищуренными глазами: