Дезире

Зелинко Анна-Мария

Вдруг Мари порывисто отворила дверь:

— Вот это принесли для жены маршала. Принес ливрейный лакей из дворца императора.

Иветт взяла у нее маленький пакет и положила передо мной на туалет. Конечно, Мари не тронулась из комнаты и с любопытством рассматривала маленький красный кожаный сундучок, который был освобожден от бумаги.

Жан-Батист отодвинул Фернана и подошел ко мне. Я подняла глаза и встретила его взгляд в зеркале.

«Конечно, — подумала я, — Наполеон вдохновился на какой-нибудь поступок, и Жан-Батист опять рассердится». Мои руки так дрожали, что я не могла открыть

сундучок.

— Давай я открою, — сказал наконец Жан-Батист. Он наклонился над туалетом, и сундучок открылся сразу же.

— О!.. — произнесла Иветт.

— Ах, ах! — восторженно прошептала Мари. Фернан, наоборот, затаил дыхание. Мы увидели золотую шкатулочку. На крышке сидел орел с распростертыми крыльями. Ничего не понимая, я смотрела на сверкающий предмет.

— Открой шкатулку, — сказал Жан-Батист.

Я легонько нажала пальцем на крышку. Она не открылась. Тогда я взяла орла за крылья и слегка приподняла его. Крышка откинулась. Шкатулка была выстлана красным бархатом и на бархате блестели золотые монеты.

Я повернулась и посмотрела на Жана-Батиста.

— Ты что-нибудь понимаешь?

Он не ответил. Жан-Батист внимательно глядел на монеты, и его лицо бледнело, бледнело…

— Это золотые франки, — прошептала я. Я стала вынимать монеты и класть их на туалет между коробок с пудрой, щеток и моих драгоценностей. Между монетами лежал сложенный листок бумаги. Рука Наполеона… крупные каракули… Они танцевали перед моими глазами, и я с трудом складывала слова: «Мадам, вы были так добры, что однажды дали мне свои скопленные деньги, в Марселе, чтобы я мог поехать в Париж. Это путешествие принесло мне счастье. Я чувствую потребность сегодня возвратить мой долг и поблагодарить вас». И постскриптум: «Сумма, которую вы мне тогда дали, равна девяноста восьми франкам.»

— Здесь девяносто восемь франков золотом, Жан-Батист, а я дала ему ассигнациями.

С непередаваемой радостью я увидела, что Жан-Батист улыбнулся.

— Я потихоньку копила свои карманные деньги, чтобы купить императору новый мундир, потому что его походная форма была уже очень потерта, но он истратил деньги, взятые у меня, чтобы уплатить долги и освободить генералов Жюно и Мармона из их гостиницы, — продолжила я.

Около девяти часов мы прибыли в архиепископство. Нас проводили в комнату на первом этаже, мы поздоровались с маршалами и их женами, и нам подали горячий кофе. Потом мы подошли к окнам. Перед порталом Нотр-Дам происходили волнующие сцены. Шесть батальонов гренадеров с помощью гусар гвардии пытались установить порядок. Хотя все двери собора были открыты для приглашенных с шести часов утра, в соборе лихорадочно продолжались декоративные работы. Двойной кордон Национальной гвардии едва сдерживал массы любопытных.

— Восемьдесят тысяч человек собрались посмотреть коронационный кортеж, — сказал Мюрат, который по своей должности губернатора Парижа был ответственен за порядок.

Префект полиции запретил каретам подъезжать к собору, и приглашенные продвигались в толпе пешком до самых дверей. Только нам, участвующим в кортеже, было разрешено оставить свою верхнюю одежду в епископстве. Остальные приглашенные должны были появиться в соборе без пальто, и я заледенела

от одного только взгляда на дам, вышедших из карет и семенивших в толпе, дрожащих от холода, который кусал их в их шелковых туалетах.

В это время произошел комический инцидент. Группа приглашенных дам столкнулась с шествием высших чиновников магистратов, завернутых в мантии из красного сукна. Эти чиновники галантно распахнули свои широкие мантии, и замерзшие дамы радостно укрылись в этих убежищах. Несмотря на закрытые окна, мы услышали раскаты хохота в рядах зрителей.

Наконец показались кареты иностранных принцев, считавшихся почетными гостями.

— Личности третьего сорта, — пробормотал Жан-Батист. — Наполеон оплатил этим «высочествам» все путевые расходы и расходы по пребыванию в Париже. Вот маркграф Баденский, — объяснил мне Жан-Батист. — А вот здесь ты можешь увидеть также принца Саксен-Кобургского.

Жан-Батист с легкостью произносит эти невозможные немецкие имена. Как это ему удается?

Я отошла от окна и расположилась у камина.

Мне подали вторую чашку кофе. В это время возле двери возникла оживленная дискуссия. Однако, я обратила на нее внимание лишь тогда, когда ко мне направилась м-м Ланн, говоря:

— Мне кажется, что этот беспорядок у двери касается вас, дорогая м-м Бернадотт.

Богу было угодно, чтобы этот беспорядок действительно касался меня! Какой-то господин во фраке табачного цвета с растрепанным жабо безуспешно боролся с часовыми, преграждавшими ему путь.

— Пустите меня к моей маленькой сестренке, мадам Бернадотт Эжени!

Господином в коричневом фраке оказался Этьен. Когда он меня увидел, он закричал, как утопающий:

— Эжени, Эжени, спаси меня!

— Послушайте, — спросила я у часовых, — почему вы не разрешаете войти моему брату? — и я втащила Этьена в комнату. Часовой пробормотал что-то вроде: «Приказано впускать только господ и дам из коронационного кортежа.»

Я позвала Жана-Батиста, и мы усадили потного от волнения Этьена в кресло. Он мчался день и ночь из Генуи в Париж, чтобы присутствовать на коронации.

— Разве ты не знаешь, Эжени, как тесно я связан с императором? Друг моей юности, человек, на которого я всегда возлагал все свои надежды, — сказал он задыхающимся голосом, и при этом у него был самый несчастный вид.

— А что тебя приводит в отчаяние? — спросила я его. — Твой друг юности с минуты на минуту будет коронованным императором. Чего тебе еще надо?

— Присутствовать! — сказал Этьен умоляющим голосом.

— Присутствовать на церемонии?.. Надо было приехать раньше, шурин. А сейчас все входные билеты розданы, — спокойно сказал Жан-Батист.

Этьен, сильно располневший с годами, вытер лоб:

— Из-за непогоды моя почтовая карета без конца останавливалась, — сказал он, извиняясь.

— Может быть, Жозеф ему поможет, — сказала я Жану-Батисту.

— Мы же теперь наверняка ничего не сможем сделать.

— Жозеф возле Его величества в Тюильри и никого не принимает. Я уже там был, — сказал Этьен жалобно.

— Послушай, Этьен, ты же всегда терпеть не мог Наполеона. Ну почему тебе так важно видеть его коронацию? — спросила я, пытаясь его успокоить.