Дезире

Зелинко Анна-Мария

И послезавтра — тоже. У «голубого воспоминания» Его величества насморк, и оно просит извинить…

Ночью, нет, точнее уже сегодня, я проснулась, когда кто-то тихонько до меня дотронулся, взял на руки и унес в нашу спальню. Металлические шнуры эполетов царапали мне щеку, как часто бывало раньше.

— Ты был у своей приятельницы. Я ревную, — шептала я в полусне.

— Я был в опере, девчурка, и один. Я хотел послушать хорошую музыку. Я отослал карету и пешком вернулся домой.

— Я тебя очень люблю, Жан-Батист. И я

очень больна. У меня насморк и болит горло, и я не смогу принять участие в коронационной церемонии.

— Я извинюсь за м-м Бернадотт перед императором. — И после паузы: — Ты никогда не должна забывать, что я тебя очень люблю, девчурка. Ты меня слышишь или уже спишь?

— Я сплю, Жан-Батист! Что бывает, когда кто-нибудь хочет пролить бальзам на давно затянувшуюся рану?

— Над этим человеком смеются, Дезире!

— Да. Над великим императором Франции смеются…

Глава 19

Париж, вечер коронации Наполеона. 2 декабря 1804

Это было торжественно, хотя временами смешно: коронация моего бывшего жениха, императора Франции.

Когда Наполеон с тяжелой короной на голове сидел на своем троне, наши взгляды встретились. Я почти все время держалась сзади императрицы, пока она стояла перед алтарем, держа подушку с ее кружевным платком.

Мой план — быть на коронации — сорвался. Жан-Батист сообщил распорядителю церемонии Деспро, что к великому сожалению, я не могу присутствовать, так как у меня лихорадка. Это сообщение поразило Деспро. Ведь остальные жены маршалов поднялись бы со смертного одра, лишь бы показаться в Нотр-Дам. Он спросил, не смогу ли я сделать над собой усилие и все-таки прибыть.

— Моя жена заглушит звуки органа своим чихом, — уверял Жан-Батист.

Я провела в постели весь день. Около полуночи Жюли, узнавшая, что я больна, приехала меня проведать. Она была очень взволнована и заставила меня выпить горячего молока с медом. Это было вкусно, и у меня не хватило смелости сказать ей, что я вовсе не больна. Потом я соскучилась в постели, оделась и пошла в детскую. Оскар и я разобрали на части национальную гвардию, то есть не гвардию, а куклу, изображавшую гвардейца. Мы хотели посмотреть, из чего сделана голова. Оказалось, из воска. Но когда весь пол был усыпан обломками, мы долго ползали, пока не собрали все и вытерли пол. Потому что мы оба, Оскар и я, очень боимся Мари, которая год от года делается с нами все строже.

Вдруг открылась дверь, и Фернан доложил, что приехал домашний врач Наполеона. Я не успела даже сказать, что приму его в спальне через пять минут, как тупица Фернан ввел его в детскую.

Доктор Корвизар поставил свой саквояж на седло лошади-качалки и учтиво поклонился мне.

— Его величество поручил мне справиться о здоровье госпожи супруги маршала. Я счастлив сообщить Его величеству, что вы уже поправились, мадам.

— Доктор, я еще очень

слаба, — сказала я растерянно.

Доктор Корвизар удивленно поднял брови, и они стали похожи на крышу домика и как будто приклеены к его бледному лицу.

— Мадам, я не могу пойти на сделку с моей совестью врача и констатировать, что вы недостаточно сильны, чтобы нести платок Ее величества в коронационном кортеже,

И, поклонившись еще раз, не улыбнувшись, добавил:

— Его величество дал мне на этот счет совершенно точные указания.

Я проглотила слюну. Я подумала в этот момент, что Наполеон одним росчерком пера может раздавить Жана-Батиста.

— Если вы считаете, доктор… — пробормотала я. Доктор Корвизар склонился к моей руке:

— Я настоятельно советую вам присутствовать на коронации, мадам.

Потом он взял свой саквояж и покинул детскую.

Вечером от Роя принесли бледно-розовое платье и белое страусовое перо, которое следовало воткнуть в волосы.

В шесть часов вечера я вздрогнула от пушечного залпа, от которого затряслись стекла в окнах. Я побежала на кухню и спросила Фернана, что происходит?

— С этого часа до полуночи каждый час будут стрелять пушки, а на площадях зажигаться бенгальские огни. Нужно пойти с Оскаром, чтобы он посмотрел иллюминацию, — сказал Фернан, начищая позолоченную саблю Жана-Батиста.

— Идет снег, а мальчик утром немного кашлял.

Я поднялась в детскую, села к окну и взяла Оскара на колени.

За окном было уже совсем темно, но я не зажигала свечи в комнате. Мы с Оскаром смотрели на хлопья снега, которые кружились в свете большого фонаря у нашего подъезда.

— Есть город, где снег лежит много месяцев каждой зимой, а не так, как у нас, несколько дней. А небо там похоже на свежевыстиранную простынь, — сказала я ему.

— А дальше? — спросил Оскар.

— Это все.

— Я думал, что ты рассказываешь мне новую сказку.

— Это не сказка. Это правда.

— Как называется город?

— Стокгольм.

— А где он?

— Далеко. Очень далеко. Я думаю, около Северного полюса.

— Император завладеет Стокгольмом?

— Нет, Оскар. В Стокгольме свой король.

— Как его зовут?

— Я не знаю, мой дорогой.

Вновь послышался залп. Оскар вздрогнул и спрятал лицо мне в ладони.

— Ты не должен бояться. Пушки стреляют в честь императора.

Оскар поднял голову.

— Я не боюсь пушек, мама. Когда я вырасту, я буду маршалом Франции, как папа.

Я смотрела на хлопья снега. Не знаю почему, я вспомнила Персона, его славное лицо доброй лошади…

— А может быть, ты когда-нибудь станешь торговцем шелком, как твой дедушка?

— Я хочу быть маршалом. Или сержантом. — Он оживился. — Фернан сказал, что возьмет меня с собой смотреть коронацию.

— О нет, Оскар! Детей не разрешено брать в собор. У мамы и папы нет билета для тебя.