Дежа вю
Шрифт:
И получил в лоб.
И сквозь растерянность и саднящее разочарованием сердце, понял — ему никогда, никогда не понять ее. Что ей движет, о чем она думает, чем на самом деле обеспокоена, а что лишь придумала, измученная угрызениями совести.
Он сидел на краю кровати, с ее стороны — там, где подушка была примята чуть больше, а простыня сбита в комок. Рядом на тумбочке стояла ее чашка с недопитым кофе и лежали часы, которые она забыла. Он смотрел, как ползут крохотные брильянтовые стрелки по циферблату, и слышал дыхание бездны. Он падал
ГЛАВА 33
Рассвирепевшая, она ничего не соображала, и вместо того чтобы отправиться на работу, почему-то поперлась домой. Дура! Только на пороге вспомнила, что именно здесь существует благополучно обманутый муж, уверенный, что после банкета женушка поедет восстанавливать силы к массажисту, а потом в салон красоты, после чего помчится совершать обычный трудовой подвиг. Именно так она поступала с тех пор, как завелся «Промо-ленд». А чтобы потерять время, перед работой заскочив домой — об этом и речи не было!
То-то Ефимыч сейчас удивится! Но удивилась мама.
— Агриппина Григорьевна? — прокричала она из кухни. — Это вы? Что так рано?
— Это я, мам, — буркнула Тина, скидывая сапоги.
Мать выползла в коридор с капустными лепестками на лице. Наряду с «Золотыми линиями» она практиковала и народные средства. До кучи, как выражалась Вероника.
— А Ефимыч сказал, у тебя банкет, — удивилась мать из-под капусты.
— Что ж я теперь и дома не могу появиться?! — немедленно окрысилась Тина. — Он где?
— Кто?
— Мой муж!
— А… так он на лекцию пошел. Какой-то ученый наш с Запада пожаловал, вот и…
— Так наш или с Запада? — перебила Тина, хотя ей было плевать.
Мать оторвала кусочек листика и задумчиво погрызла.
— Да вроде наш. Наверное, просто эмигрант.
— А Сашка с Ксюшкой чего? Спят?
— Как суслики.
Тина прошла на кухню, принюхалась. Так и есть — ничем съедобным не пахнет, зря она на завтрак надеялась.
— Мам, а чего ты не готовишь никогда?
— А ленюсь, — легко призналась мама, — хватит, наготовила я за свою жизнь! Ох, дочка, я бога не устаю благодарить, что ты у меня такая удалась.
— Какая? — насторожилась Тина.
— Хваткая. Сильная. Не то что Верка, той только повыть бы, любой ее с ног свалит, а ты вон сколько вынесла, а не сломалась!
Мама, мама! Сломанную-то вещь починить можно, запчасти поменять и — вперед. А что делать, если вещь сгорела? Совсем. Кучка пепла на память, и все. Остается только заново возрождаться, как птица Феникс.
— … Да, ты, Тиночка, сильная! Не бережешь себя совсем, у меня вся душа за тебя изболелась, вон, валерьянку литрами пью, и давление скачет, прям беда! А еще Верка, паразитка, нервы истрепала! «Мама, зачем ты только меня, такую уродину, родила!»
А она не уродина, а дура! До тридцати лет с мужиками не научилась обращаться, а вот матери душу наизнанку выворачивать слезами своими — научилась! Эгоистка!
Это называется «Дайте жалобную книгу». Тина давным-давно научилась не принимать близко к сердцу материнские стенания. Иначе можно было сбрендить от несовершенства этого мира в целом и их семьи — в частности. Еще пара завываний, и мама перейдет к вопросу воспитания детей, перемоет косточки Агриппине Григорьевне, потом — соседям и непременно закончит убийственным выводом, что у героев эпопеи «Просто Мария» или «Новая жертва» проблем побольше — да, побольше! — а ведут они себя не в пример благородней и не заставляют своих матерей валерьянку литрами глотать — нет, не заставляют!
Тина сама ее разбаловала, это было ясно. А мама в свою очередь разбаловала Веронику и детей заодно. Ефимыч разбаловался сам. Действительно, семейка — будьте-нате!
Кто бы еще Тину побаловал, а?
Нет желающих? Ау!
— Мам, — прервала она страстный монолог плакальщицы, — а ты ни с кем из Бердска не переписываешься?
— А зачем? — удивилась та.
— Ну, у тебя же там подруги были, друзья.
— Какие друзья, Тиночка! Отцовы собутыльники да мои девки с работы, так они от зависти, когда мы к тете Клаве собрались, чуть меня на кусочки не порвали! Виданое ли дело, в Москву перебраться за здорово живешь!
— Так ты больше с ними не общалась?
Мать презрительно поджала губы вместо ответа. И вдруг спросила:
— А что это ты, дочка, вспомнила вдруг?
— Да вот, вспомнилось, — Тина была само спокойствие. — Я же все-таки была там недавно, в Новосибирске, конечно, не в Бердске, — соврала она на всякий случай.
— Ну да, ну да, — закивала мама, — все-таки родина, правда? А у меня вот, знаешь, как отрезало! Вот прилетела бы щас туда, наверное, и не екнуло бы нигде! Столько всякого горя было!
— Мам, а…
Как же спросить, как? И стоит ли вообще снова копаться в этом? Ни разу в эти безумные дни Тина не вспомнила о том кошмаре на бердском кладбище, и о старушке в морозовской квартире тоже не вспомнила. Кстати, могла бы спросить у него. Уж про свою собственную квартиру он должен был знать. Мог бы объяснить, почему не стал жить там.
Что же это она не полюбопытствовала?
А впрочем, какая разница!
Важно совсем другое.
— Мам, а когда я уехала, что там было?
Мать посмотрела как-то странно, словно сквозь Тину. Вспоминала что-то, и было заметно, что эти воспоминания причиняют ей боль.
— Зачем, дочка, старое ворошить?
Тина вскочила из-за стола.
— Так я не поняла, значит, на самом деле что-то было? Что-то, кроме того, что Морозов меня бросил?
— И фамилию помнишь, — покачала головой мать, — хотя, конечно, конечно… Ой, доченька! Виновата я перед тобой, наверное, да уж не воротишь ничего! И Ефимыч твой…
Чувствуя, как земля уходит из-под ног, Тина закричала страшным шепотом: