Дежа вю

Туманова Юлия

Хоть с этим было ясно.

Тот факт, что оба они оказались в СВ, позволил избежать осторожных расспросов на животрепещущую тему финансовых возможностей. К тому же, Олег кое-что знал об этой стороне ее жизни. Может, это было не так уж важно, но все-таки он вздыхал с облегчением, понимая, что сейчас ей не приходится считать копейки до зарплаты.

А с другой стороны, Олег чувствовал, что за свою независимость она платит сполна. И острое, необъяснимое ощущение какого-то надлома в ней поднимало в душе холодную ярость, ненависть к себе самому.

Почему?

Он

не хотел разбираться в собственном мире. А в ее — не мог. Прежняя роль, роль созерцателя, внимательного и бесстрастного, роль, в которой было уютно и безопасно, удавалась ему нелегко. Но — удавалась. Потому что он играл и старался для себя самого.

Игра кончилась. Внезапно и окончательно, не дав возможности придумать нового героя, написать текст, выбрать характер, приглядеться к партнерам.

Она — женщина из прошлого, оказавшегося вдруг настоящим, — выманила его с маскарада, вынудила стать самим собой. Он не знал, нравится это ему или нет, но знал: то, что случилось — уже не изменишь. И менять не хочется. Потому что они вдвоем, и ее волосы так замечательно пахнут, и ее дыхание на его груди, и можно поверить, что бывают чудеса.

И он поверил.

И она поверила. Прыгнула без оглядки в сказочное, бездонное море; лишь предупреждение, словно таймер обратного отсчета «всего один только день!» оставила на краю сознания, как оставляют на берегу одежду. Потом, конечно, придется натягивать платье, застегивать пуговицы, обуваться и отводить глаза от прозрачной глубины, уже недоступной.

Но это — потом.

ГЛАВА 29

Среди ночи она проснулась оттого, что какой-то безжалостный негодяй ломал ей руку. Негодяем оказался Морозов, мерно сопевший, лежа на ее локте. Тина решительно сдвинула его голову.

— Я все вижу, — неожиданно бодрым голосом предупредил он. — Пытаешься от меня избавиться?

— Ты мне руку отдавил! — сообщила она, завозилась, капризничая, и вдруг сказала: — Я голодная.

— Я тоже, — не понял он, сосредоточенно изучая географию ее тела.

Она хихикнула, кокетливо хлопнув его по плечу.

— Да не в том смысле!

Олег встрепенулся.

— Что, правда? На самом деле?

Она не просто хотела есть. Она была голодна, как стадо бизонов. Или кого там? Тигров, акул, кашалотов — вместе взятых. Морозов с интересом наблюдал, как стремительно исчезают со стола его запасы.

А через пять минут она уже сладко посапывала, привалясь к его плечу. Морозов не знал, что предпринять в первую очередь — уложить обжору, убрать грязную посуду или пойти повеситься, потому что больше всего на свете ему захотелось вдруг, чтобы это повторялось каждую ночь.

«Правда, тогда я, наверное, разорюсь на еду», — подумал он.

Как ни странно, ему удалось быстро заснуть, хотя он вознамерился пролежать до утра, слушая, как пыхтит она рядом, по-детски округлив рот.

Проснулся он от ощущения, что на него смотрят. Морозов не любил, когда его разглядывают во сне, и сейчас приготовил сердитую отповедь любопытствующим, и даже рот открыл раньше, чем глаза. Во рту

немедленно оказался бутерброд. То есть, Олег только потом понял, что это бутерброд, а сначала рассердился пуще прежнего и замычал, яростно тряся головой.

— Это вместо благодарности?

Веселые, как солнце в листве, глаза сияли над ним.

— Какой благодарности? Что за шуточки с утра пораньше? — проворчал он, вернув ей бутерброд. — Я еще зубы не чистил, морду не мыл, не оделся, не побрился, не…

— Влюбился, — подсказала Тина.

— Что?

— Это я для рифмы, — пояснила она, — вставай, я завтрак добыла и, между прочим, кофе настоящий!

Олег взялся напяливать штаны, но все время промахивался и продолжал бубнить недовольно:

— Хотел бы я знать, почему этот поезд так трясется! За что деньги плочены?

— Вообще-то сейчас остановка.

— Да? У каждого столба тормозят! Где мое полотенце, а? И рубашки нет!

Тина, пряча улыбку, протянула ему все, что требовалось.

— А паста?

— Держи!

— А тапочки? — свел он брови.

— Белые? — уточнила она.

Олег обиженно прогудел, что никто в этой жизни его не понимает. Тогда Тина решила, что с нее хватит и надо его поцеловать. Он был колючий и капризный. И сопротивлялся!

Когда ему удалось вырваться, он молодецки шлепнул ее по заднице и пошел умываться.

В коридоре Морозов запел. Проснулся, улыбнулась Тина.

Ели они молча. Она — соскучившись за тринадцать лет по завтракам, он — обдумывая, есть ли шанс задержать поезд суток на несколько. Лучше, конечно, лет на пятьдесят, но это совсем из области фантастики.

— Пойдем покурим.

— Пойдем.

Сначала она шла сзади, лаская глазами тяжелый затылок. Но вот — не оборачиваясь, он выбросил назад руку, нашел ее пальцы, потянул и прижал, и так они засеменили по тесному коридору.

— Почему ты остался в Сибири?

— Не знаю. Так вышло. Мне было все равно. Он недоговаривал. Он ведь что-то хотел рассказать ей, вспомнила сейчас Тина.

— Олег…

— Не сейчас, хорошо?

Глупо тратить время на это. Вот что имелось в виду. И правда, глупо.

Сделав пару затяжек, он выкинул сигарету, взялся за ее плечи и спиной прижал к себе. Бессмысленным взглядом она уперлась в окно. В лицо ей смотрела зима, а затылок согревал жар его губ.

…C какого момента, с какой секунды время — так великодушно, так проницательно сдержанное, едва ворочающее ногами, едва вращающее глазами, — опомнилось и заспешило?

И пощады не было.

Поезд приближался к Москве.

День прижимался к ночи, а ночь летела к рассвету, как их тела — навстречу друг другу.

— Ну ты погляди, а! — рычала Тина, снимая с вешалки мятый костюм. — Как я в нем пойду? Ведь висел же на вешалке!

Ну да, ну да. Все дело в костюме.

— Что ты сидишь, Морозов?! Спроси у проводницы утюг! Это вагон СВ, или дерьмо на палочке?!

Жаль, она не знает других ругательств, очень жаль! Надо спросить у него, он же — писатель, он обязан иметь богатый словарный запас. В том числе, ненормативный.