Дежа вю

Туманова Юлия

Должно быть, эта безумная надежда отчетливо нарисовалась на ее лице. Голос мужа смягчился:

— Я понимаю, Валентина, ты очень устаешь. Но эта поездка вообще тебя добила! А я не хочу, чтобы…

— Да ничего меня не добило! — бросилась препираться она.

— Как будто я не вижу!

— Да что ты видишь, что?

Ефимыч сощурился.

— За эти дни ты позвонила только однажды. Когда напилась. Твоя секретарша даже не знала, где ты, хотя ты поехала в Сибирь по работе. А вчера на вокзале? На тебе же лица не было. И

после этого ты говоришь, что все в порядке? — торжественно и сердито вопросил Ефимыч. — Заметь, я не требую у тебя объяснений, я понимаю, что ты не хочешь пускаться в подробности, но я прошу тебя — нет, я настаиваю! — отдохни, возьми отпуск, ты все равно в таком состоянии не сможешь решить никаких проблем. А проблемы, как я понимаю, серьезные.

Тина ровным счетом ничего не поняла.

— Заметь, — вдруг развеселившись, он поднял указательный палец, — другой на моем месте еще бы и сцену ревности тебе закатил. Ты несколько суток дома не была, возвращаешься с перевернутым лицом, вся в думках непонятных. Согласись, признаки тревожные! Но я, ты знаешь, не любитель скандалов на пустом месте. Я все понимаю!

А она опять-таки — ничего.

Наверное, в другое время сразу стало бы ясно, что муж соскучился. Неважно — по ней или по нравоучениям для нее. Но соскучился и потому тарахтит без умолку.

Сейчас осмысливать его поведение не было сил.

После слов о ревности стало совсем худо, и остальное Тина слушала как будто сквозь вату. А ведь он, наверное, ждет какой-то реакции. Ответа какого-нибудь. Какого, а? С кем бы посоветоваться?

Раньше ей бы и в голову не пришло искать помощи. А сейчас впору зарыться в женские журналы. Кажется, там любят кропать статейки на тему «Ты изменила мужу, и что с этим делать?»

Да ничего не поделаешь! А главное — делать не хочется.

Хочется еще раз… того… изменить.

Тина быстро запила эту мысль остывшим кофе. А та все не проглатывалась, маяча на поверхности! Господи, даже кофе напоминал о нем.

— Ефимыч, — выдавила она, — мне… трудно сейчас говорить… голова раскалывается. Понимаешь?

— Понимаю, понимаю. Хочешь, сделаю тебе бутерброды?

О, нет! Спасибо! Бутерброды тоже запретная тема! Сколько их теперь накопилось, запретных тем?

— Так ты подумай над моими словами, — выдвигаясь из кухни, напомнил Ефимыч. — Рванули бы куда-нибудь к морю, недельки на две, а?

— Я подумаю, — торопливо кивнула она, едва сдерживаясь, чтобы не надавить на дверь посильнее, выпихивая его вон.

Оставшись одна, Тина налила себе еще кофе. То есть, вознамерилась налить, но промахнулась, потопив в нем салфетку. Убирая, кокнула чашку. Пока осколки собирала, порезала палец. И обреченно забилась в угол — без кофе, без чашки, без надежды, — думая, что так больше продолжаться не может.

Надо ему позвонить.

Едва она подумала об этом, все как будто стало на свои места. Ловко утащив из спальни телефонную

трубку, Тина рванула в ванную и там, пустив воду на всю мощность, нервными пальцами забряцала по кнопкам.

Первый гудок. Второй. Третий.

На четвертом она мысленно назвала себя идиоткой. Нажала отбой и добавила к идиотке еще несколько определений и качественных прилагательных. Самым безобидным было «охреневшая».

Тонко подмечено. Охреневшая и есть. Гормоны крышу сорвали. Запоздалый кризис полового созревания.

Трубка, которую она, как горло кровного врага, сжимала в кулаке, залилась пронзительным звоном. И Тина мгновенно осознала, что гормоны ни при чем, разве в сердце есть гормоны, разве сердце имеет отношение к сексу, пусть самому потрясающему?!

— Да?!

— Прости, пожалуйста, что звоню, я все понимаю, я не должен, но мне сейчас кто-то позвонил, а там сорвалось, и я подумал, вдруг… это ты. Это ты?

— Это я.

Дыханье билось в трубке, как птица в силках. Их общее дыханье.

— Что ты делаешь?

— Сижу на унитазе, — ляпнула она.

— Тина, мне тридцать пять лет, — ляпнул он, — тридцать пять! Я с ума сойду!

— Я тоже.

— Тебе нельзя. У тебя дети.

— Да. У меня дети. Когда ты уезжаешь?

— Я же говорил. У меня обратный билет на понедельник.

— На какой понедельник?

— Я же говорил. На следующий.

Да, он говорил! Да, да, да, черт побери! Это всего-навсего глупая надежда, что она ослышалась!

— Тина, ты долго еще будешь сидеть… на этом своем унитазе?

— А что?

— Ну его к черту. Выходи! Выходи, я встречу тебя.

— Хорошо. То есть, плохо. Я не могу. Мне надо на работу.

— Я провожу тебя до работы.

— А твоя презентация?

— Она вечером. В восемь я освобожусь. Нет, в семь. Выходи, Тина, я еду.

— Адрес… — совсем без сил прошептала она, — запиши адрес.

— Я знаю.

Как нелепо! Она увидела со стороны и поняла — нелепо. Ей тоже не восемнадцать. Если на то пошло, ей даже не двадцать пять!

А она сидит на унитазе, прижав к груди телефонную трубку…

Да что же она сидит?! Он же едет к ней!

ГЛАВА 31

Она повторила в который раз:

— Все, Морозов, хватит. Я пошла.

— Иди.

— Отпусти меня.

— Пожалуйста.

— Спасибо.

Это невозможное что-то! Что-то, чему ни названия, ни объяснения нет. Что-то, слишком похожее на безумие. Из которого не хочется возвращаться.

— Значит, в «России». В шесть.

Его руки снова вернулись к ней. Будто он был над ними не властен.

— А презентация? Ты же говорил, в семь?

Ее руки опять взметнулись навстречу. Дурацкое пальто! Как в нем неудобно!

— В шесть. — Его жар все ближе, ближе. — Тинка, ты так и не носишь лифчики?

— Морозов, перестань!