Действуй, жена!
Шрифт:
Я лишь на минуту задумываюсь о сестре, отправляю ей пост на личную почту и поднимаю голову, заслышав в коридоре шаркающие шаги. Встаю навстречу и, улыбаясь, наблюдаю, как конвоиры в белых халатах ведут, поддерживая с двух сторон, здоровенного амбала со страдальческим лицом и в нетканом хитоне. Если бы сейчас какой-нибудь художник писал сцену снятие с креста, то увиденное мною трио как раз бы подошло для натуры.
— Все, Кира, — бормочет Воскобойников, припадая мне на плечо, — подлатали меня.
— Что же вы ему никакой
— Поедем, Лешенька, — приторно-медовым голосом говорю я и, не обращая внимания на девиц, вывожу своего подопечного из клиники.
— Куда тебя отвезти, Лехес? — усадив болезного в Туарег, интересуюсь менее заботливо.
— Откуда взяла, туда и привези, — хмыкает он, морщась от боли. — Куда я в таком виде пойду? Будто из морга сбежал.
— Твои жабешки не поймут, — соглашаюсь я и, глянув на почетного пассажира моего авто, сталкиваюсь с испепеляющим взглядом.
— Кто? — рычит он.
— Бабешки, — быстренько поправляюсь я и делаю вид, что так и было.
— А то я подумал… — угрожающе бубнит он.
— Послышалось, милый, — выезжая с территории клиники, улыбаюсь я гадко. — Семейка твоя заботливая. Они тебя до сих пор на коротком поводке держат? А Нефертити им нравится?
— Шакира, — гневно предупреждает Воскобойников, — заткнись…
— А то что? — уточняю, покосившись подозрительно. — Высадишь меня из машины? Не выйдет, Лешенька. Не нравится, иди пешком, — торможу я около парка, где, несмотря на поздний час, полно гуляющих. — Порадуй публику, и завтра из всех утюгов страны…
— Кира, и без тебя тошно, — баюкая руку, просит пощады Леха, и я замолкаю, следя за дорогой. Снова накрапывает дождь, и мне уже кажется, что там, в небесной канцелярии, кто-то включает душ, когда я выхожу из дома. Я врубаю магнитолу, и салон машины тут же наполняется криками Шнура «Начинаем отмечать!».
Песня, конечно, новогодняя… но мне так радостно слушать ее в любое время года.
Воскобойников морщится, будто съел таракана, хотя в детстве на спор слопал одного вполне спокойно.
— А ничего другого у тебя нет? — интересуется домашний гений. — Может, лучше в тишине ехать? Башка раскалывается…
— Да вроде Шнур под водочку самое то, — пожимаю я плечами, но музыку выключаю.
— А ты выпила, пока меня ждала? — ехидно интересуется Леха. — Что-то я сразу не понял…
— Ты под препаратами, Воскобойников, — хмыкаю я, въезжая во двор и, видя перекошенное от ярости лицо, поясняю: — Я про наркоз.
— Ну ты стерва, Мансурова! — протяжно ноет Леха и щелкает замком, открывая дверь. Но та не поддается…
— Сейчас отвезу тебя к тете Нине, — угрожаю я, называя его мать, как когда-то в детстве. — Сдам на руки. Пусть волшебные
— Где? — попадается на крючок Воскобойников и задумчиво ищет на своей башке проплешину, выжранную тремя сестрами и матерью. — Выпусти меня, змея, — бурчит грозно.
— Ты мне надоел, — устало фыркаю я, — вот только из чувства искреннего сострадания… к себе любимой никуда тебя не повезу. Иди к своей Нефертити под бочок.
— Она уехала, — кивает Леха на мое место, — так что можешь поставить тут свою машину, чтобы нам завтра за ней не бегать.
«Что? — хочется заорать мне. — Вот спасибо, дорогой!»
Но я молча киваю и мастерски заезжаю на бордюр. Ставлю Туарежку в небольшой уютный тупичок, как раз под моими окнами.
— Пойдем, горе луковое, — вздыхаю натужно и, собираясь выйти из машины, грозно предупреждаю: — Еще раз назовешь меня стервой или змеей, и я звоню твоим родственницам.
— Больше не буду, — понуро обещает мне Леха. — Но и ты не ругайся больше, моя Кирюшенька, — бормочет он сипло и силится погладить меня по руке.
Меня!!! По руке!!!
«Вот лучше б еще раз назвал стервой», — еле сдерживаюсь я, когда одним словом Воскобойников режет по давним шрамам. Хочу заорать: «Какая я тебе Кирюшенька!» — и стискиваю зубы, чтобы не влепить по мордасам. Но больных, сирых и убогих бить нельзя. Я помню, учила в школе и поэтому с трудом, но сдерживаюсь. Выхожу из машины, стараясь избегать резких движений.
Вдох… Выдох. Полегчало, вроде.
Поднимаясь к себе на второй этаж, на минуту словно забываю о Лешке, пыхтящем мне в спину, и пытаюсь понять, что нужно с вечера подготовить на завтра.
«С утра пораньше — в бассейн», — напоминаю самой себе, распахивая дверь в тамбур, и замираю на секунду. Осматриваю стены и пол, забрызганные кровью. Рано лечь точно не получится. Пока все отмою. Нет, у меня есть, конечно, домработница. Но она приходит строго к девяти, когда я собираюсь на работу, а к тому времени отмыть от моих стен биоматериал нашего доморощенного Ди Каприо уже не удастся. Придется прямо сейчас вооружиться тряпками и химикатами и драить стены до первоначального вида. Или уже с утра пригласить маляров. Но, блин, за что мне этот цирк?
— Не убирай, — заявляет Леха, протискиваясь бочком в тамбур. — Я завтра клининг вызову, они все отмоют…
— Завтра уже закрашивать придется. В темный цвет, — отрезаю я, заходя в свою квартиру, и очень надеюсь, что Лехес воспользуется апартаментами египетской царицы.
Но дверь в соседнюю квартиру оказывается заперта.
— А ключей у меня нет, — вздыхает Алексей. — Пусти переночевать, а?
— С Ромкой свяжись, — велю я и сама понимаю, что сморозила глупость. Сотовый тоже остался в чертогах Нефертити. А обычные стационарные телефоны народ теперь не держит.