Дейр

Лилли Р. К.

— …как будто эта бедная дорогая женщина недостаточно пережила…

Ах. Мне не нужно было задумываться, кто эта дорогая женщина при том, что я не слушал. Моя мать и две ее самые близкие подруги достигли такого выдающегося, заметного уровня успеха, что моя мать привыкла сообщать другим людям каждый из их статусов еще до того, как ее спросили. Она делала это, когда разговаривала со мной, не потому, что даже предполагала, что меня это заботит, а по чистой привычке.

Хотя, между прочим, мне было не все равно.

Цель этого обязательного напоминания, как я понял, была по

двум причинам. Первая: Чтобы напомнить всем и каждому о ее важных связях. Вторая: заверить всех, что три влиятельные женщины как никогда близки.

Дорогой могла быть только Диана, вице-президент. Если бы она сказала милая, я бы понял, что она имеет в виду жену сенатора Веру.

Излишне говорить, что эти две силы природы никоим образом нельзя было назвать ни дорогими, ни милыми, но это ничего не решило бы, скажи я это моей матери.

И, конечно же, она знала, что они не были такими, но называть их так было еще одним напоминанием о том, насколько особенными были их отношения, обращая внимание тех, кто слушал, что она знает их обеих с той стороны, которую никто другой не видел или когда-либо удостоится увидеть.

— …сначала ее дочь и зять погибают в результате несчастного случая, и ей приходится самой воспитывать троих внуков. А вскоре после этого ее старший внук обрывает с ней все связи, становится преступником и вынужден скрываться от общественности, — продолжила она. — И все это еще до того, как ему исполнилось восемнадцать. Она ничего не могла сделать, кроме как молча страдать и отпустить его. А потом ее внучки, эти две прекрасные, милые девочки, обе трагически уходят из жизни в таком нежном возрасте. И все это она переживает молча, воплощение сильной женщины, и продолжает свою политическую карьеру, занимая второй высший пост в стране, отличный пример для всех женщин…

Она всегда говорила этим, как мне нравилось считать, ее ораторско-лекторским голосом, когда каждая фраза была продумана и отрепетирована. Ей не нужно было использовать его со мной, но на данный момент для нее это было привычкой.

— … а теперь еще и это возмущение, эти обвинения в коррупции, и связях с мафией, и даже разговоры о возбуждении уголовного дела! И все это из-за какого-то загадочного человека, этого свидетеля, который собрал так называемые доказательства против нее, но остается анонимным!

— В последний раз, когда мы разговаривали, ты говорила, что наконец-то появилось предположение, что смерть двух ее внучек может быть связана, — перебил я ее, потому что это был буквально единственный способ вставить слово.

— Я это сказала? Нет, нет, этого не может быть. Они умерли с разницей в год. Нет связи, и, к сожалению, все это уже в прошлом. Пресса постоянно будет копаться в этих двух безвременных трагедиях, но сейчас в этом нет толку. Теперь появилось кое-что новое и ужасное, с чем нужно иметь дело. Как только она закончит свой очередной успешный срок, она окажется втянутой в скандал. Они пытаются посадить ее за решетку, Аласдейр. Ты можешь

в это поверить?

— Ну, до этого не дойдет, если она невиновна, верно?

Я сомневался насчет невинной части. Я знал Диану достаточно хорошо, чтобы хотя бы допустить мысль, что она может быть виновна. Насколько я мог судить, она была грозной, устрашающей женщиной, способной съесть собственного детеныша, но вы могли бы добавить это мнение к списку вещей, которые я никогда не скажу своей матери.

— Да, да, конечно, она невиновна, но подумай, какой ущерб это наносит ее безупречной репутации. Это порочит ее доброе имя. Она никогда не сможет баллотироваться в Президенты, если ситуация продолжит обостряться.

Я взял себе на заметку рассказать Ирис об этом последнем скандале, когда она появится снова. Она принципиально ненавидела политиков, и я знал, что получу удовольствие от ее реакции на вице-президента, имеющего прямые связи с мафией.

— Я знаю, что ты не любишь быть сентиментальным…

Я? Она думала, что это я не люблю сентиментальности? Для меня это было новостью. Ну, это то же самое, как называть горшок испачканным чайником.

— …но, не знаю, думаю, все это из-за мыслей о том, через что пришлось пройти бедной, дорогой Диане со своими внуками. Я просто хотела сказать тебе, что люблю тебя. И, ну, ты должен знать, что я очень горжусь тобой.

Я сразу же почувствовал раскаяние за свои обычные язвительные мысли о ней. Я столько раз слышал ее высокопарные заявления, что было легко применить их таким образом, который обесчеловечивал ее, тогда как я должен был почувствовать чуть больше сочувствия к самому трудолюбивому человеку, которого я когда-либо встречал. Я не мог вспомнить, когда она в последний раз брала отпуск.

— Я тоже тебя люблю, мама, — хрипло сказал я. Слова казались безнадежно неестественными, даже если они были правдой.

Когда мы наконец повесили трубки, я обнаружил, что ищу в Интернете новости о внучке Дианы, Фрэнсис. Она была старше двух девочек, второй погибшей в результате трагического несчастного случая, и той, которую я действительно знал, хоть и недолго.

Она оказала на меня влияние, хотя я провел с ней совсем немного времени. Она была подростком, но уже гениальна, вундеркинд. Она была в восторге от встречи со мной в одном из тех редких отпусков, когда все наши семьи собирались вместе. Я вспомнил, как провел с ней памятный день, когда она брала у меня интервью для какого-то школьного проекта.

Когда я услышал о ее смерти, был потрясен. И разбит. Я не мог смириться с тем, насколько трагично было для такой яркой молодой девушки так рано уйти из жизни.

Я начал искать фотографии, потому что где-то глубоко внутри у меня появилось странное, безумное подозрение, от которого мне ужасно хотелось отряхнуться. Но в итоге я стал изучать статьи о несчастном случае, унесшем ее жизнь, потому что это никогда не приходило мне в голову.

Фрэнсис погибла в автокатастрофе в разгар бури, смывшей весь мост, как раз в тот момент, когда ее водитель пытался пересечь разлившуюся реку.