Деяния любви
Шрифт:
Джулия страдала от колик в животе. Ее красное личико с прожилками, обрамленное влажным пушком черных волос, часами корчилось в бесконечных пронзительных воплях, выматывавших всех троих до изнеможения. Тед и Энн по очереди расхаживали по дому с ней на руках, ее мягкое неуклюжее тельце горело и содрогалось от страданий, сморщенные кулачки сердито сжимались. Слишком измученные, чтобы говорить о чем-то еще, кроме самых насущных вещей – бутылочек, купаний и врачебных консультаций, от которых не было никакого толка, – Энн и Тед утратили всякое чувство времени. Часы, дни и ночи расплывались, сливались в одно, подчиненные тирании младенца.
Через шесть недель того, что Тед окрестил «царством террора Джулии», он решил взять ее с собой в короткую поездку до
Только когда они проехали пять кварталов, до него дошло, что чего-то не хватает – крика. Он скосил глаза и увидел, что круглое личико Джулии стало спокойным и безмятежным, веки расслабленно опускались, она с благодушным любопытством следила, как дорога убегала назад. Только когда он остановил машину, подхватил ее и внес в каменное, погруженное в тишину здание библиотеки, вопли возобновились, эхом разносясь между полками и столами. Он смущенно улыбался взглядам, обращавшимся к нему, чтобы выяснить, кого так терзают, и не осмелился отобрать новые книги, что с величайшей тщательностью проделывал каждую вторую неделю.
Только ритм езды на машине успокаивал Джулию, и с того дня у Теда вошло в привычку устраивать ее на сиденье и часами колесить по проселочным дорогам Хардисона.
– Дай мне пять минут, чтобы умыться, и я поеду с вами, – как-то предложила Энн.
– Не надо. Почему ты не останешься дома и не отдохнешь немного? – с надеждой сказал Тед. На самом деле он вовсе не хотел, чтобы Энн присоединялась к ним, вторгалась к ним.
После пасмурного дня только начало смеркаться, серое на сером, когда он мимо здания новой средней школы, которое они уже почти достроили, выехал к холмам, окружавшим город в низине. На узких проселках, которые он предпочитал, не было ни освещения, ни дорожных знаков, – это было переплетение темных дорожек, петлявших среди леса. Он стер пузырьки слюны, выступившие в уголках крошечного алого ротика Джулии, пока она угрюмо и настороженно следила за дорогой.
– Как ты считаешь, сокровище? Как следует поступить старику-отцу? – Он сбросил скорость и заглянул в ворота старого имения, которое недавно было завещано ближайшему интернату. – Я не могу снова пойти учиться и одновременно возиться с твоими пеленками. Твоя мама, похоже, думает, что это возможно, но среди многочисленных достоинств твоей мамы совершенно отсутствует реализм. – Он слегка постучал по рулю. – А может, дело вовсе не в этом. Ты-то все равно этого не помнишь, так что я вполне могу рассказать тебе, я ведь никогда в школе не блистал, – он засмеялся. – Один из моих учителей однажды сказал мне, что на принципе «ничего не выбирать» – в реальной жизни далеко не уедешь, так что, дескать, лучше мне взяться за учебу и решить, на чем остановиться. Беда была в том, что мне всегда было наплевать на их выбор. А их никогда не интересовал мой. «Он кидается туда, куда и ангелы ступить страшатся» – они и впрямь так написали в одной из моих характеристик. – Он задержал дыхание, пока они проезжали мимо дохлого скунса на обочине. – Но ты будешь другой, правда, сокровище? – продолжал он, когда вонь развеялась. – Я по твоим глазам вижу. Прилежной маленькой ученицей. Поступишь в колледж, может, даже институт закончишь. – Тед улыбнулся. – Ты им всем покажешь, детка.
Было уже темно, бледные белые цилиндрические снопы света, который отбрасывали фары, терялись в пространстве дороги. Он подал машину задом в тупик и развернулся. Его объяла знакомая грусть, всегда приходившая на обратном пути, словно только тогда он сознавал, что не может просто ехать, двигаться все дальше и дальше со спящим рядом ребенком в это недоступное открытое пространство.
Он не мог не почувствовать легкого огорчения, когда колики прошли, – в один прекрасный день крики просто прекратились
Строительная фирма «Парселл бразерз», которая возвела здание новой средней школы, потом выиграла несколько конкурсов на внутреннее оформление новых торговых центров, возникавших во всех прилегающих округах, и Тед занял должность инспектора на строительстве центра в Восточном Грейдоне, в тридцати милях от Хардисона. Он делил время между самой стройкой, громадным бело-желтым плоским зданием, примостившимся среди холмов, и конторой Парселла в Хардисоне, где ему отвели лучший стол и прикрепили секретаршу, которая, кроме него, обслуживала еще двух инспекторов. В конторах, на стройках, в городе – везде царило ощущение подъема, реально ощутимого сдвига, и город, горделиво похлопывая себя по округлявшемуся животу, словно благосклонно улыбался тем, кто его строил. Тед заразился сознанием важности продвижения вперед, оправданного оптимизма.
В действительности существовал только один Парселл, «брат» был придуман при возникновении фирмы для придания солидности и размаха названию. В конторе он был чем-то вроде анекдота, этот мифический брат, и когда что-то не ладилось – терялись чертежи, оформлялись ошибочные заказы на стройматериалы – говорили, что это дело рук Лефти Парселла. Реальный Парселл, Нолан, был добродушный, веселый, любезный человек лет под пятьдесят, который в тот изобиловавший контрактами год охотно присоединялся к шуткам насчет нахального названия фирмы и несуществующего братца. Нолан Парселл моментально сообразил, что таланты Теда относятся к области планирования, разработки концепций, и доверил ему больше, чем то, на что, казалось бы, он мог рассчитывать со своим опытом. Тед, понимая это, с огромным удовольствием, в чем ни за что бы не признался (никто никогда прежде не оценивал его таким образом), вкалывал по двенадцать, четырнадцать часов в сутки, чтобы оправдать доверие. Люди, находившиеся под его началом, были склонны считать его человеком упрямым, лишенным чувства юмора, нетерпеливым, когда они не соображали тотчас, что он задумал, даже если он не всегда мог ясно выразить свои мысли, но результаты его деятельности были неоспоримы, и если они и считали его замкнутым и необщительным, то тем не менее уважали. Торговый центр Восточного Грейдона был закончен досрочно и с экономией сметы, и Теда назначили руководить более крупным проектом – строительством центра в Диэртоне, а затем, два года спустя, – возведением Кеннелли-плаза с девяносто двумя магазинами и водопадом в интерьере.
Энн, занятая ребенком, детскими смесями, первыми шагами и зубами, в те ранние годы словно целиком погрузилась в этот пропахший тальком мир, по очереди переходя от усталости к исступлению и тревоге. Случалось, она по целым дням, неделям не общалась с другим взрослым человеком. Оглядываясь назад на то время, она могла лишь вспомнить, как виделась с Тедом, говорила с ним, прикасалась к нему поздней ночью – два силуэта в 4 часа утра, тени в беспросветном мраке.
Она составляла списки. Списки того, что нужно было сделать, на каждый день: сходить в аптеку за ушными каплями для Джулии, пропылесосить, позвонить Сэнди, вымыть голову. Список качеств, которые она стремилась обрести: терпение, тактичность и новое – после того, как она прочла книгу, которую дала ей Сэнди, – уверенность в себе. Списки, которые, как она надеялась, помогут ей заполнить долгие часы в доме, где она, даже когда была по горло занята, казалось, вечно ждала Теда.
Она тщательно планировала время. Завтрак ровно в 7.15, стирка по вторникам, ужин при свечах по субботам – неважно, какой. Она словно верила, что эти расписания, если их строго придерживаться, обеспечат ту прочность, то соединение, которое, казалось, так естественно появляется в каждой семье, кроме ее собственной. Глажка по средам, жаркое по четвергам.
Но эти графики, которые когда-то казались Теду забавными и даже умиляли его, с годами начали превращаться в некий монолит, выраставший перед ним, окружавший его, отрезая доступ воздуха, заставляя его задыхаться.