Деяния любви
Шрифт:
В те четыре дня и ночи, что он провел в тюрьме, лежа на жесткой кровати, которая источала затхлое зловоние, стоило ему пошевелиться, он представлял себе, что бы он делал в каждую минуту, если бы не находился под замком, отрезанный от жизни: в понедельник в 10.30 утра, в 5.45, во вторник в 9.00 утра, телефонные звонки, обеды, бумаги, даже ванну; воображал в мельчайших подробностях свое параллельное «я», расхаживающее в параллельном мире вне его досягаемости, так что когда он теперь шел по улице, когда открывал дверь с надписью простыми черными буквами «Уоринг и Фримен», как много раз проделывал прежде, то немного сомневался, то ли это
Он открыл дверь, прислушался к звуку собственных шагов по линолеуму.
– Привет.
Рут Бекер, секретарь, нарочито избегала его взгляда, шумно роясь в бумагах, на тот случай, если он не догадается, в чем дело. Эта женщина, весившая фунтов на тридцать больше нормы, с пышными волосами, перекрашенными в сияющий золотистый цвет, была не из тех, кто склонен к недомолвкам. Когда Тед только ушел от Энн, Рут вырезала из газет заметки с заголовками вроде «Разведенные мужчины больше подвержены сердечным приступам» и «Почему у разведенных мужчин выше процент самоубийств» и по утрам оставляла на его столе, выделив желтым маркером основные доводы. «Как это получается, что люди, которые никогда не вступали в брак, всегда разбираются в нем гораздо лучше, чем те, кто испытал это на себе?» – поддразнивал он ее. Однако и сам он забыл, что такое супружество, утратил ощущение его рамок и атрибутов, и хотя он притворялся, что выбрасывает эти заметки, уносил их домой и читал бесконечными ночами в одиночестве в мрачной квартире в Ройалтон Оукс. Он переступил с ноги на ногу и улыбнулся: ее всегда легко было вывести из равновесия. Однако она даже головы не повернула, продолжала перебирать бумаги, вырезки.
– Как угодно, – пробормотал он и направился в кабинет Карла.
Тед подвинул стопку обработанных на компьютере строительных чертежей с размеченными бледным пунктиром стенами и окнами и уселся напротив своего компаньона.
– Ну, насколько плохи дела?
Карл Фримен откинулся на стуле. Более грузный и румяный, чем Тед, любитель поясов с аляповатыми серебряными пряжками и дорогих сапог в ковбойском стиле, он тем не менее был человеком гораздо более невозмутимым и уже давно изобрел способ обходиться с Тедом, просто не обращая внимания на тяжелые стороны его характера.
– Плохи.
– Понимаю, что плохи. Даже старушка Рут не захотела посмотреть мне в глаза. Я хочу знать, насколько плохи.
– Мы лишились четырех заказчиков. Никто не хочет связываться с тобой, Тед.
– Я не приглашаю их спать со мной, я просто прошу дать нам возможность достроить их чертовы дома. В наше время это довольно сложно. – В действительности в последнее время они упорно балансировали на грани платежеспособности, которая всего каких-то несколько лет назад была вполне надежной, – увольняли рабочих, чаще брались за реконструкции, от которых прежде отказались бы ради более крупных проектов. – Как подвигается дело у Бриаров. Все по графику?
– Они одни из этих четверых.
– Не могут же они менять строителей за две недели до того, как мы наметили рыть котлован?
– Ты застрелил свою жену. И как ты рассчитывал, что произойдет?
Раздражение, усталость и гнев в голосе Карла были редкостью, свидетельством напряженных усилий сдерживаться, снедавших его все эти дни. Он не собирался демонстрировать их. Он еще в начале решил для себя, что верит Теду, должен верить ему, несмотря на свою жену Элис, которая, как она выражалась, «не верила ни вот насколечко». Это расхождение во
– Это был несчастный случай.
– Я знаю. Но никто не забудет, что именно ты держал ружье, когда оно выстрелило.
Тед снова уселся на место и провел руками по волосам.
– Я сам не могу об этом забыть. – Он наклонился, облокотившась обеими руками на стол. – Слушай, я уйду, если ты захочешь. Убери мою фамилию с вывески. Я понимаю.
– Нет, – Карл произнес это спокойно, задумчиво, так что стало ясно, что он уже рассматривал такую возможность. – Нет, мы не будем этого делать. – В какое-то мгновение он испытывал лишь сочувствие, а как же иначе, спрашивал он потом у Элис, как же иначе? Но она лишь качала головой и уходила из комнаты.
– Спасибо.
Карл кивнул.
Тед посмотрел из окна на автостоянку и на здание аптеки за ней, на ее заднем крыльце были штабелями сложены картонные коробки.
– Мы собирались снова сойтись… – Его голос упал до шепота.
– Может быть, если присяжные…
– Да, конечно, – раздраженно бросил Тед, но потом опомнился. – Извини. Мне нужно идти. Я могу что-нибудь сделать? Взять какую-то работу на дом?
– Лучше сосредоточься на том, чтобы разобраться с этим делом.
Карл поднялся, обнял Теда и проводил его до выхода. Похлопывая его по спине, он не заметил в глазах Теда влажного и лихорадочного блеска, вызванного гневом, раскаянием или печалью – тот и сам бы не смог определить.
Факт: В тот день в магазинчике «Деари фармз» кассирша, узнав Теда, отказалась уложить его покупки, и он остался стоять в конце прилавка с кучей банок и коробок, не имея возможности дотянуться до стопки пакетов.
Факт: Фрэнк Ди Челло, один из партнеров Теда в покере по вечерам во вторник, позвонил ему, чтобы сказать: «Я хотел, чтобы ты знал, я за тебя. На все сто процентов. И Джо и Робби тоже. Терри, ну, Терри не придет, то есть, если ты, ну понимаешь, если придешь ты. Но тут беспокоиться нечего, пятого мы всегда найдем. А если и нет, кого это к черту волнует? Ты как, ну это, скажешь сразу, придешь или нет? Мне казалось, ты не захочешь. Я бы на твоем месте не стал. Ну то есть, я имею в виду, это, как бы выразиться, не совсем удобно. При таких обстоятельствах».
Факт: Его телефон по ночам звонил по четыре-пять раз, но когда бы он ни снял трубку, слышалось только чье-то дыхание, а потом на том конце швыряли трубку. Он подумывал сменить номер телефона на такой, который бы не значился в справочнике, но не стал этого делать, беспокоясь о том, что если Эйли или Джулия когда-нибудь решились бы позвонить, то не сумели бы связаться с ним.
Факты, сваленные в кучу, словно камни в его кармане, которые нужно разобрать и разложить, но позже, не сейчас, не сразу, хотя он не мог не ощущать их веса, когда они колотились об его ногу.
Он сидел на балкончике гостиной, задрав ноги на перила, со стаканом в руке, наблюдая, как сумерки опускаются на улочки, расползавшиеся, словно паутина, от ворот Ройалтона. За последние три часа он вставал всего дважды, сначала за новой порцией спиртного и в туалет, а потом – за пледом, когда солнце село и его тонкий замшевый пиджак больше не спасал от прохлады. Почему-то, когда его выпускали, он не задумывался о том, что коридор ожидания (в чем, строго говоря, он не был уверен, хотя именно этим он и занимался– ждал) ничуть не изменится, все обычные входные двери по-прежнему останутся закрыты.