Деяния любви

Листфилд Эмили

Сэнди приложила тыльную сторону руки ко лбу Эйли, холодному и гладкому.

– Что-нибудь случилось сегодня?

Эйли добавила к фасолевой стене еще один стручок, потом вдруг неожиданно вскочила и выбежала из кухни, опрокинув табуретку. На мгновение Сэнди, Джон и Джулия замерли, глядя на ее опустевшее место. Джулия откусила еще кусок от своего гамбургера. Сэнди отодвинула тарелку и последовала за Эйли.

– Джулия? – вопросительно сказал Джон, поднимая с пола табуретку.

– Просто она еще ребенок. Почему ее не оставят в покое? Она ничего

не сделала.

– Кто ее обидел?

Джулия взглянула на Джона, на его крепкую шею, выступавшую из ворота рубашки, слева – след от бритвы, прядь светло-каштановых волос, несмотря на все его старания, спадавшую ему на правый глаз.

– Никто. Все в порядке. – Она взяла гамбургер и снова откусила, стараясь не испачкать пальцы кетчупом.

Наверху Сэнди сидела на кровати, зажав Эйли между колен, а та плакала, теплая плоская грудь содрогалась от рыданий под ее руками.

– Ш-шшш, ничего. – Сэнди гладила ее волосы, которые, словно распустившись от слез, прядями разметались по ее лицу. – Ничего. Ш-шшшш.

– Куда они ее унесли? – наконец спросила Эйли осипшим от слез голосом.

– Кого?

– Мою маму. Я видела, как ее забирали. Куда они ее унесли?

– Ох, моя милая. Ее нет. Извини. Ее просто нет.

– Я знаю, что она умерла, – сердито сказала Эйли. – Я не дурочка. Но куда они унесли ее?

– Мы ее похоронили, ты это знаешь.

Эйли неловко смахнула слезы с лица тыльной стороной рук.

– Я была на кухне. Джулия знает, что я была на кухне.

– Я знаю, дорогая.

– Сэнди?

– Да?

– А папы тоже нет? Я когда-нибудь увижу его опять?

– Ох, Эйли.

– Увижу?

Сэнди вздохнула.

– По-моему, на сегодняшний день это не самая удачная мысль.

– Мне завтра придется идти в школу?

– Боюсь, что да.

В тот же вечер, когда девочки легли спать, Сэнди и Джон сидели на диване, положив ноги на журнальный столик, голова Сэнди покоилась в ложбинке между шеей и плечом Джона.

– Я бы лучше сама пошла в школу вместо них, – сказала она.

– Дети жестоки друг к другу. Так было всегда.

– Хорошая подготовка к взрослой жизни. Джулия что-нибудь рассказала тебе, пока я была наверху?

– Нет. По-моему, она мне еще не доверяет.

– По-моему, она не доверяет никому. – Сэнди помолчала, поерзала. – Джон, сегодня утром в торговом центре кое-что произошло.

– Что же?

Она подняла на него глаза. Его славное мальчишеское лицо, его упрямая вера в то, что при отсутствии выдающихся способностей человеку необходимы упорный труд и настойчивость, чтобы добиться успеха – именно это ей было нужно, во всяком случае, она задумала испробовать эту преданность и надежность. Однако в последнее время это ей часто виделось как предостережение против излишнего сближения. Она отвернулась. Ей страшно хотелось взять сигарету, хотя она уже давно бросила курить.

– Ничего. Пустяки. – Она откинулась на диван. – Мне кажется, она меня

не слишком любит.

– Разумеется, она тебя любит.

– У детей любовь к взрослым не возникает автоматически, как и у взрослых друг к другу. Может быть, дело вовсе не в симпатии. Мне кажется, она ко мне относится не слишком одобрительно. Вчера вечером я как раз об этом и говорила…

Джон беспокойно постучал ногами по полу.

– Можно для разнообразия поговорить о чем-нибудь другом? – прервал он ее на полуслове.

Она посмотрела на него, поджав губы.

– И о чем бы ты хотел поговорить?

– О чем угодно. О новостях. О погоде. О нас.

Она выпрямилась и ничего не ответила.

Он положил ей руку на спину и начал уверенно массировать ее.

– Почему бы нам завтра вечером не отправиться поужинать? Вдвоем, – предложил он.

– А как же девочки?

– Они достаточно большие и могут посидеть одни несколько часов.

– Не знаю, – неуверенно произнесла Сэнди.

– Тогда пригласи няню.

В его голосе прозвучала резкость, заставившая ее остановиться и проглотить готовое вырваться слово, лучше всего подходившее к ее ощущениям: «подавленная» – детьми, смертью, им самим; подавленная выбором, которого она никогда не делала, и сомнениями, с которыми не могла справиться.

– Я подумаю об этом. – Она подалась вперед. – Ну вот. Газета поручила вести дело этому новому парню, приезжему. Питеру Горрику.

– Что тут особенного?

– Просто мне не нравятся подобные типы, больше ничего. Я слишком много таких повидала. Приезжают сюда, чтобы за год накопить статей за своей подписью, которые потом можно показать в городе, в любом городе, и навсегда забыть об этом.

– Ты бы тоже могла так сделать, если бы захотела.

– Может, мне бы и следовало.

– Что же тебя удержало?

– Если бы я знала, что. – Сэнди иногда казалось, что ей не хватило мужества сделать выбор между бесчисленными возможностями, открытыми перед ней за пределами Хардисона, которые она так увлеченно подсчитывала в три, четыре часа утра, или, может быть, просто не хватило честолюбия. Еще возможно, что именно то, что более всего подталкивало ее к отъезду, в конце концов, и удержало ее: возможность создать самое себя, освобожденное от давления места, и положения, и прошлого. – Что мешало тебе переехать в Олбани или Сиракузы и открыть сеть магазинов «Спортивные товары Норвуда»? Я не сомневаюсь, что ты мог бы достать средства на это.

– Ничего не мешало. У меня никогда не возникало такого желания. Мне нравится здесь. Это дом. Это моя родина. – Он мало рассказывал ей о том, как на раннем этапе решительно боролся с банками, добывая деньги на открытие собственного магазина, о своем шатком положении в первые несколько лет, о том, как он гордился тем, что в итоге преуспел. Не в его характере было жаловаться или хвастаться, и хотя он сознавал, что его сдержанность иногда приводит к обвинению в самодовольстве, он не видел никакой необходимости изменяться.