Девятый Замок
Шрифт:
Потом их эмиры опомнились. При входе в какой-то городок нам приготовили встречу. Мы стали решать: принять бой или уйти в море? Драться толку не было: два драккара и толстый кнарр ломились от добычи, но Готлаф пришёл не за добычей. Он сказал:
— Что толку уходить, не изведав пламени битвы?
И многим те слова пришлись по вкусу, но не Менрику.
Однако именно Менрик повел пеший клин из лучший бойцов. А мы сошли с бортов и стали стеной щитов, скельдборгом. Менрик со своими ударил сбоку, как раз туда, где стояли их стрелки. Мало кого они убили, но строй дрогнул. А потом подошла их конница. И вот тут началась потеха. Менриковы люди едва успели отойти за наши спины. Потом на нас рухнула чёрная лавина из
А потом раздался звук рога. Это трубил Готлаф ярл, сын Аусгрима сына Хальгрима. И за спиной его хлопало крыльями наше кровавое знамя с чёрным вороном. И мы перестали отступать. Затем сделали шаг вперед. И второй. И — третий.
Наш хирд пошёл вперед, и копья первых рядов стали тяжелыми от конских туш. Тогда мы взялись за мечи и топоры. Я стрелял, пока не кончились стрелы. Потом в первых рядах кто-то пал, и я поспешил на его место. Мне сунули щит и меч павшего. Вот этот меч. А щит тогда же и раскололи. Мы шли вперёд, безмолвно, только рог звучал над полем. Не помню, сколько это продолжалось. Но вот конники подали знак к отходу. И стали убегать. И тут мы разломали строй. Я помню, как Бьёрн, который орудовал двуручным молотом, без шита, размахнулся своей кувалдой и швырнул её в голову уходящего всадника. Попал. Мы, пешие, гнались за уходящими конниками. И даже догоняли. Это был просто какой-то ужас.
Потом хоронили павших. Времени оставалось не так много: верно, это было лишь малое войско, и следовало торопиться. Мы выбросили с одного драккара часть добычи, уложили туда бойцов, обложили корабль хворостом, сколько нашли, и, спустив на воду, подожгли. Мы пили забродивший сок лимонов (ибо пиво кончилось, а вина на Востоке не пьют) и ели конину, как положено на тризне, и смеялись, провожая побратимов в последний путь. То был смех безумия.
А после мы ушли. Вдогон нам выслали несколько суден. Нас догнало только одно. Себе на беду. Мы убили всех, из добра не взяли ничего, а их белопарусный дромунд пустили ко дну. На других кораблях это увидели, но догнать нас не смогли. Или побоялись. Как знать.
Мы уходили ранней весной, а вернулись осенью. Сердце моё заныло, когда я увидел, как чайки кружат над скалами Эрсфьорда, как по берегам облетает золото листьев, как меняется само море. Ибо море Юга — теплое, лазоревое, нежное, точно ласки жены. Море же Севера — тёмное, холодное, властное, точно воля главы рода. Но этот холод и серая мгла нам были милее восточной неги.
Нас встречали как героев. Готлаф устроил большой пир, похваляясь ратными подвигами. Только об одном он жалел: что нет скальда, который воспел бы языком кённингов наш поход. Люди пришли отовсюду. Десять дней и ночей длилась попойка. Родители Бьёрна гордились сыном, а тот сиял, как новенький гульден. И Овсяный Халли уже не стал подступаться к нему. Посчитал, что честь дочери того не стоит.
Что ж до меня, то почти всё добро, добытое в том походе, я отдал отцу и раздарил знакомым. Я тогда очень любил делать подарки. Главным образом потому, что редко выпадала возможность одарить кого-либо. Это ныне я стал жадным, как змей на золоте. Тогда всё было иначе.
Отец тогда сказал:
— Я повредил ногу на охоте, когда ты был мал. Теперь я состарился, и эта рана меня весьма беспокоит. Так что, коль скоро ты у меня вырос, то я, верно, не стану больше охотиться. Теперь ты меня корми.
А потом он рассмеялся и заплакал.
— Коль я узнаю, что ты ещё ходишь на охоту — сам сломаю тебе вторую ногу. Сиди теперь дома, грей старые кости.
Так мы с Бьёрном стали жить в Эоргарде, обучаясь ратному делу у Менрика и других суровых мужей. Иногда навещали своих в Эрсбю. А с Халли замирились: на его дочери женился младший брат Бьёрна, Агнар, к тому же Бьёрн устроил им свадебный пир.
А у Готлафа вскоре появился случай обзавестись скальдом. Вышло это так. Его Величеству Бьернслейгу, королю Хлордира, конунгу фритов, хольмов и марков, потомку храброго Хруда, разумеется, донесли о бесчинствах, что устроил на Востоке наш ярл. Тогда Бьернслейг вызвал Готлафа в стольный град Хлордвик и потребовал объяснений. Готлаф сказал, что, мол, в законе сказано: не ходить в походы туда, где живёт род людской — а разве восточники из людского рода? Все посмеялись над этой шуткой, а потом Готлаф отдал королю лучшую долю добычи. Будь это при Хруде Стальной Длани — нашему ярлу тут же врезали бы орла. Но не в деда внук: король просто пожурил Готлафа — за подарок, мол, благодарю, но чтобы больше наши добрые соседи на тебя не жаловались. А то есть тут человек на место ландмана…
Готлаф опечалился, но при дворе виду не подал. Зато всю зиму он беспробудно пил в Эоргарде. Я стал думать, чем тут можно помочь. Горько было видеть нашего ярла таким. После того, как мы видели его в той сече на Востоке. И кое-что надумал. В законе ведь сказано про род людской. Но не сказано, что нельзя грабить, к примеру, альвов, двергов либо троллей. Тем более что, кажется, иные викинги ходили к вам в Альвинмарк, и неплохо ходили. Но Готлаф был суеверен. Не хотел нападать на альвов, ибо то казалось ему кощунством. И тогда решил идти в Тролльмарк, в Железный лес троллей.
Можно много о том говорить. Только мало желания. Скажу лишь, что однажды нам удалось спасти одного человека, а был он странником из народа Белых альвов, с острова Альстей. Он дрался с троллем, раненный, и когда б не моё копьё, тут бы и пришёл ему конец. Мы взяли его с собой, и то была большая удача, ибо он был хорошим сказителем и просто мудрым человеком.
Звали его Калластэн. Как я понял, он был из знатного рода, так что вы, возможно, знакомы. Раны его быстро затянулись. Он поблагодарил меня за спасение, а потом предложил свою дружбу. Надо сказать, то был ценный подарок. Он научил меня играть на арфе и лютне, чувствовать ритм, складывать кённинги. Я стал учить песни и саги, благо память была не худая. Теперь-то и у Готлафа был свой скальд.
Калластэн однажды ушёл. Куда он делся с корабля, идущего в открытом море — не представляю себе. Скорее всего, он превратился в альбатроса и улетел на свой остров. А я остался, и в сердце моём звучала отныне песнь моря и неба, которую разбудил этот странник с весёлым голосом и печальными глазами.
Меня стали ценить ещё больше. А потом, однажды летом, на пиру в честь Эрлинга Всеотца и Тэора Громовержца, случилось то, о чем я никогда и никому не поведаю. В тот день пали Бьёрн Рагнарсон и Менрик Гаммаль, и ещё много людей, а скальд Эрвинд из Тьяльне остался без пальцев. Я же с отцом ушёл в изгнание из Эрсбю. Отец не отрёкся от меня, хотя и мог.
С тех пор я перестал быть скальдом.
Почему ты плачешь, моя снежинка? Разве не просила ты поведать о себе? Вытри слёзы, ибо они не к лицу дочери короля. И поведай теперь о себе. А я схожу за холодным вином, — в горле, знаешь ли, пересохло…
…Фионнэ лежала, глядя в потолок, и слушала звуки ночи. Далекие звуки лесной жизни. Шаги Дэора. Скрип половиц. Она думала, что ей-то нечего поведать любимому. Такого мужа можно либо презирать, либо гордиться им. Не замечать его — нельзя. Она же, Фионнэ Эйлори тир Эльнге, была просто безделушкой. Красивой ненужной безделушкой. Она прошептала: