Девять
Шрифт:
Они начали транслировать картинку на мой планшет. Герасим стоял на корме и задумчиво смотрел на горизонт. Он взял собаку за задние лапы и бросил за борт. Потом вставил в рот сигарету и закурил.
Минут через двадцать Муму вбежала во двор и сразу направилась на своё обычное место. Она присела там, несколько раз поводила головой из стороны в сторону и замерла. Глаза потухли.
Герасим возвращался довольный. Он шёл, выставив вперед блестящую грудь, и во весь голос распевал «Не кочегары мы, не плотники». Его немного пошатывало, он даже застрял в воротах, обернулся и пригрозил кулаком кому-то невидимому. Он уже добрался до второго куплета,
— Ишь, значить, муха! — сказал Герасим, оценивая траекторию.
Камеры в глазах Муму вернулись на место, она ударилась о землю, ожила, радостно завиляла хвостом, издавая при этом ужасные звуки плохо смазанного железа, и затрусила к хозяину, собираясь, как обычно, потереться о ноги Герасима, но тот ушёл в каморку и захлопнул дверь перед самым её носом.
А ночью был ливень. Гром грохотал, словно огромный великан топал по нашей крыше. Молнии сверкали ежеминутно, озаряя окрестности яркими вспышками. Всё было неестественно чётким, пугающим, плоским. Потоки воды шли сплошной стеной.
— Да… — прошептал управляющий моего покойного дяди, — такого дождя давно уже не было. Очень давно.
Стихия успокоилась около четырёх. с первыми лучами солнца Герасим вышел наружу. Было мокро. Вокруг стояли сплошные лужи, в которых отражалось голубое небо.
Муму намертво прилипла к своей будке. Герасим походил вокруг, подвигал кепку, луч солнца отразился от его блестящего затылка и попал в мою комнату. я думал, что Герасим пойдёт, как обычно, за ножовкой, но он не торопился. Дворник присел возле Муму, потрогал пальцем, затем встал и быстрым шагом направился не к себе, а за курятник. Через минуту вернулся с тачкой, на которую без труда погрузил стиральную машину с намертво приржавевшей собакой. Голова Муму с интересом следила за действиями Герасима.
Дворник, ни слова не говоря, толкал тачку впереди себя. За воротами усадьбы остановился, достал из кармана передника сигарету, немного подержал в руках, неожиданно спрятал и продолжил толкать тачку в сторону моря. я связался с береговой охраной и предупредил, чтобы ничего не предпринимали, а только транслировали картинку со своего дрона мне на экран.
Через полчаса на планшете появилось изображение катера и Герасима, стоящего за штурвалом. Позади него лежала стиральная машина с Муму, беспомощно болтавшей конечностями. Герасим выехал далеко за буйки и остановился. Он поднял машину на вытянутые руки и выкинул за борт. Снял кепку, вытер от морских брызг блестящее металлическое лицо и развернул катер. Через час он уже мёл двор усадьбы и бурчал под нос привычное «Не кочегары мы не плотники, да…».
Я уже собрался вызвать его для серьёзного разговора, но меня отвлёк экстренный сигнал охранной системы.
— Код красный, — сказал охранник скрипучим голосом и повторил,— код красный. Это не учения.
Код красный — высшая степень опасности. Охрана передавала изображения с камер наблюдения. Медленно, очень медленно, из-за холма, со стороны моря, приближалась огромная куча хлама с налипшими ракушками и кораллами. я разглядел ржавый якорь, лопасти от винта небольшого катера, несколько баллонов от акваланга, ведра, тарелки, пулемёт «максим» с лентой патронов. Сверху надо всем возвышались шипы похожей на
Девочка держала палец в носу. Гмурман оторвался от чтения газеты. Он терпеть не мог читать с экрана компьютера и предпочитал настоящий продукт, пахнущий типографской краской.
— Что? — он поправил очки.
Мальчик встал на цыпочки и поставил на прилавок чёрный пакет. Внутри было что-то тяжёлое. Пакет чуть съехал, и из него показалось широкое горлышко стеклянной банки. Гмурман сделал шаг назад.
— Дети, — сказал Гмурман, — анализы принимают напротив Ботанического сада. Там имеется европейская медицина.
— Не к ночи будет помянута?, — продолжил он про себя: печень дала о себе знать.
Девочка посмотрела на старика. «За такие глаза когда-нибудь будут ехать в закрытый шлагбаум!» — подумал Гмурман. Он похлопал по карманам жилетки, залез в ящик стола и достал металлическую коробку с леденцами, которые остались с тех времен, когда он ещё пытался бросить курить.
— Спасибо, — девочка засунула конфету за грязную щёку и сделала книксен. Старик улыбнулся, морщины разгладились, печень немного отпустило.
— И кавалер пусть не стесняется.
— Я не кавалер, — обиделся мальчик.
— Он не кавалер, — подтвердила девочка.
Гмурман поднял руки вверх. Пусть будет не кавалер.
— Он Сеня, — сказала девочка. Палец переехал из правой ноздри в левую.
— Ах, Сеня… Очень приятное имя. а вас как зовут? — он посмотрел на девочку.
Они их раньше видел, они жили на соседней улице. Дети как дети — гоняли на роликах по асфальту, возились в придорожной пыли, играли в мяч прямо посреди дороги…
— Катя. Мне скоро будет пять лет. а вас?
Гмурман не ожидал вопроса и немного растерялся:
— Меня можно называть Борис Львович. Пусть Сеня возьмёт леденец.
Мальчик нерешительно мялся.
— Молодой человек, — подбодрил его Гмурман, — смотрите, потом пожалеете.
Сеня сделал маленький шажок к металлической коробочке, которая лежала на прилавке возле чёрного пакета. Катя укоризненно покачала головой. Мальчик отступил.
— Ему нельзя сладкое, — строго сказала Катя, — он в больнице лежал.
Гмурман сочувственно вздохнул.
— Ох, как нехорошо.
Он взял коробочку, собираясь спрятать её обратно в стол, но остановился и предложил Кате ещё одну конфету.
— Ну-с, — он повернулся и показал на полки, давая понять, что готов приступить к деловой части: — Люди сюда сдают вещи.
На полках вперемешку лежали фарфоровые собаки, китайские вазы, антикварные видеокамеры. Небольшая миниатюра малоизвестного художника голландской школы соседствовала с парусником, любовно втиснутым в бутылку с узким горлышком. Вещей было много, они были разные. Наборы столового серебра чередовались с подзорными трубами ручной работы; неподъёмные каминные часы с альбомами, набитыми почтовыми марками.