Девять принцев Эмбера

Желязны Роджер

Холодный огонь сверкал, дрожал и переливался, непрерывно меняя очертания. Его ажурный рисунок, в котором чувствовалась неведомая сила, почти целиком состоял из кривых линий, и лишь в центре проглядывались две или три прямых. Он напоминал мне фантастически сложную головоломку, только непомерных размеров, которую можно было решить, водя карандашом (или ручкой, если на то пошло) по бумаге, чтобы куда-то попасть или откуда-то выбраться. Мне даже показалось, что я слышу слова: «Начало здесь», — и я невольно посмотрел в противоположный конец комнаты, заодно прикинув размеры Лабиринта. Он был ярдов

сто пятьдесят в длину и сто в поперечнике, не меньше.

В моей голове зазвенели колокола, и на смену им пришла привычная боль. Мой мозг, видимо, панически боялся мыслей о Лабиринте и гнал их прочь. Но если я действительно был принцем Эмбера, моя кровь, мои нервы, мои гены знали и помнили странный огненный узор и должны были помочь мне правильно решить эту проклятую головоломку.

— Эх, покурить бы! — сказал я, и девочки с готовностью захихикали, не подавая виду, что тоже нервничают.

Рэндом взял меня за руку.

— Тебе предстоит тяжелое испытание, но его можно выдержать, иначе мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Иди очень медленно и, главное, не отвлекайся. С каждым твоим шагом вверх будет подниматься сноп искр. Не волнуйся. Это не может причинить тебе вреда. Ты все время будешь чувствовать сильный поток, как бы проходящий сквозь тело, и станешь как пьяный. Сосредоточься и во что бы то ни стало продолжай идти вперед. Запомни, ты можешь погибнуть, если остановишься или свернешь в сторону.

Он наставлял меня на ходу: мы огибали комнату по правой стене, направляясь к дальнему концу Лабиринта. Девочки немного отстали.

Я наклонился и шепнул ему на ухо:

— Я пытался уговорить Муари смягчить наказание. Не вышло.

— Так и знал, что ты за меня заступишься. Не беспокойся, Корвин. Если придется год стоять на голове, я тоже выдержу. К тому же я могу надоесть им до такой степени, что меня выгонят раньше.

— Она хочет женить тебя на слепой. Ее зовут Вайа.

— Великолепно! — сказал он. — Прекрасная шутка!

— Помнишь, мы обсуждали вопрос о регентстве?

— Да.

— Будь добр к ней, проживи здесь ровно год, и я в долгу не останусь.

Молчание.

Затем Рэндом многозначительно сжал мне руку.

— Твоя подружка? — Он ухмыльнулся. — Хорошенькая?

— Я могу считать, мы договорились? — медленно спросил я.

— Считай, договорились.

И незаметно мы пришли в дальний угол комнаты, с которого начинался Лабиринт.

Я посмотрел на огненную линию рядом с моей правой ногой. Вода неожиданно показалась мне очень холодной.

Не колеблясь, я поставил на светящуюся тропинку левую ногу, и вокруг нее заплясали бело-голубые искры. Я сделал первый шаг и почувствовал тот поток, о котором говорил Рэндом. Я пошел вперед.

Послышался громкий треск, и волосы на моей голове встали дыбом. Тропинка круто завернула, чуть ли не в обратном направлении. Еще через десять шагов мне показалось, что мое тело стало испытывать какое-то сопротивление, словно передо мной образовался непроницаемый барьер, толкающий меня назад с той же силой, с которой я стремился его преодолеть.

Я боролся, как мог, продолжая идти вперед. Препятствие под названием Первая Вуаль, неожиданно вспомнил я. Испытание, которое мог выдержать

только человек, являвшийся составной частью Лабиринта.

Ноги отказывались мне повиноваться, каждый шаг давался с огромным трудом, из волос начали сыпаться искры. Я сосредоточился на огненной линии, ничего не видя вокруг и жадно хватая ртом воздух.

Сопротивление исчезло так же внезапно, как появилось. Я «сорвал» Первую Вуаль, выдержал испытание, и в результате что-то приобрел.

Я приобрел частичку самого себя.

Перед моим внутренним взором появились мертвецы Аушвица, с пергаментной кожей и торчащими ребрами. Я знал, что присутствовал на процессе в Нюрнберге. Слышал голос Стивена Спендера, декламирующего «Вену», видел премьеры постановок Бертольта Брехта. Помнил, как ракеты вылетали из стальных шахт в Пенемюнде, Ванденберге, Кеннеди, Кызылкуме. Своими руками трогал Великую китайскую стену. Мы пили вино и пиво, и Шахпур сказал, что в стельку пьян, а потом его стошнило. В девственных зеленых лесах американского запада я как-то добыл три скальпа за один день. В долгом походе я мурлыкал под нос мелодию, вскоре ставшую популярной песней: «Блондиночка, блондиночка…». Я помнил… помнил мою жизнь на отражении, которое люди называли Землей.

Еще три шага.

Я держал в руке окровавленную шпагу. Покончив с тремя противниками, я ускакал, скрываясь от погони. Это было во времена Великой французской революции… Воспоминания, уходившие в глубь веков.

Еще один шаг.

Шаг… к мертвым. Они были повсюду. Стоял жуткий омерзительный запах гниющей плоти, и где-то выла издыхающая от смертельных побоев собака. Клубы черного дыма застилали небо, ледяной ветер бил в лицо редкими каплями дождя. В горле у меня пересохло, руки тряслись, голова горела, как в огне. Я шел, спотыкаясь, в тумане горячки, пожиравшей мои тело и мозг. Придорожные канавы были завалены отбросами, дохлыми кошками и зловонными нечистотами. Скрипя несмазанными колесами и звеня колокольчиком, по улице проехала похоронная телега, обдав меня грязью с головы до ног.

Долго ли я блуждал, не знаю. Очнулся я, когда незнакомая женщина схватила меня за руку и я увидел на ее пальце перстень с изображением черепа и костей. Она отвела меня к себе, но очень скоро убедилась, что я не смогу ей заплатить и к тому же ничего не соображаю. Страх исказил черты ее накрашенного лица, стер улыбку красных губ, и она убежала, а я свалился на кровать, как подкошенный.

Позже — не помню когда — огромный детина, наверное, хозяин проститутки, вошел в комнату, надавал мне пощечин и стащил с кровати. Я вцепился в его правый бицепс мертвой хваткой и повис, а он потащил меня к двери.

Когда я понял, что он собирается вышвырнуть меня на улицу, я сжал его руку сильнее, бессвязно протестуя. Я сжал его руку изо всех своих маленьких сил, несвязно моля о пощаде.

Затем, сквозь пот и слезы, застилавшие мне глаза, я увидел, как его лицо исказилось болью, и услышал страшный крик, который он не в силах был сдержать.

В том месте, где я сжимал руку, кость была сломана.

Он оттолкнул меня левой рукой и упал на колени, плача. Я сидел на полу, и на какое-то мгновение мысли мои обрели прежнюю ясность.