Девяностые: сказка
Шрифт:
– Пусть заходит, - сказал Сидор в интерком.
Кабинет не напоминал ни о Китае, ни о матрешке - обычный советский кабинет, со столами буквой Т.
– Садись, - сказал Сидор, и Антон сразу же попался в геометрическую ловушку: заняв место за длинным столом, он оказался боком к собеседнику - разговаривать было неудобно.
– Так ты говоришь, от ЛСД нельзя умереть?
– спросил Сидор.
– Мне Поручик сказал, ему Лерка звонила.
– Умереть можно от чего угодно, - ответил Антон, - но вообще-то ЛСД считается безопасным наркотиком. От героина умереть проще простого, от кокса тоже, в общем, можно кинуться… амфетамины
– Но про ЛСД Хофманн писал. Типа, от него не умирают.
– Он, небось, на содержании у наркомафии был, этот Хофманн, - заметил Сидор.
– Он был на содержании швейцарской фирмы "Сандоз", - ответил Антон.
– А наркомафии, я думаю, вообще не существует.
– Завидую твоей наивности.
– Словом, чистая кислота абсолютно безопасна, - сказал Антон.
– В марках могут быть всякие примеси…
– В каких марках?
– Сидор смотрел непонимающе.
– Ну, то, что Женя приняла… кусочек бумажки такой. Его называют маркой или еще промокашкой. Обычно это большой лист бумаги, с определенным рисунком, поделенный на квадратики… вот такого размера.
– Антон показал ноготь мизинца.
– Технология следующая: берется раствор кислоты, то есть ЛСД, иногда туда еще добавляют чего-нибудь, ну, по вкусу - амфетаминов обычно или еще чего, - потом опускают в раствор лист фильтровальной бумаги, он впитывает все это дело, его сушат, а потом продают кусочками или целиком. Обычно производят где-нибудь в Голландии, а сюда уже потом привозят. ЛСД в России никто не делает, по-моему. Если не считать питерской кислой, но ее в марках не бывает, да и вообще это пи-си-пи, а не ЛСД, ну, совсем кранты то есть.
– Может, в той марке была какая-то опасная примесь?
– Я же объяснил, - сказал Антон.
– Если бы там была опасная примесь, то еще марок сто таких же ходило бы по Москве… я бы давно знал. Так что проще предположить: кто-то специально изготовил для нее эту марку… взял раствор пенициллина и…
– А ты сам откуда все это знаешь? Сам, небось, балуешься?
– спросил Владимир.
У него был тон вызывающего на откровенность учителя, но Антон ответил с достоинством:
– Я не балуюсь, я употребляю.
Психоделики не выносят баловства, а требуют ответственного подхода. Цель приема кислоты, грибов или калипсола - не банальный кайф, о котором так любили писать газеты и журналы еще в перестройку, а прорыв за грань реальности. Обретение Истины с большой буквы, сокровенного смысла бытия.
Когда вы смотрите кино или читаете книги о наркоманах, вы думаете, что наркоман - это человек, все интересы которого сосредоточены на приеме веществ; опустившийся тип, готовый убить ради дозы, обкурившийся торчок, несущий веселую чушь, нетвердо стоя на ногах и тряся дредами под музыку Боба Марли; кокаиновый аддикт - зрачки в поллица, трясущиеся руки, приступы беспричинной паранойи; потерявший разум психонавт, нырнувший слишком глубоко и так и не вернувшийся на поверхность. Вы думаете, что это люди, не узнающие своих близких, порвавшие все связи с обществом, потерянные для мира, для жизни, для любви.
Вы не догадываетесь, что преуспевающий клерк каждый вечер набивает себе косяк, что простой служащий по выходным отправляется на рейв, закинувшись таблеткой "экстази",
И еще вы не догадываетесь, что правда - и то, и другое. Они даже покупают стафф у одних и тех же дилеров: обкурившийся торчок и преуспевающий клерк. Они существуют бок о бок.
Наркотики разрушают нашу жизнь.
Наркотики придают нашей жизни смысл.
Тут нет противоречия; чтобы придать жизни смысл, надо ее разрушить. Возможно, Лера назовет такое разрушение деконструкцией, я не знаю.
Но что нам делать со смыслом, который принесен извне? Со смыслом, цена которого - двадцать пять долларов за дозу? Неужели бывает смысл по таким низким расценкам? Тем более в наше время, когда все стоит денег…
Антон не успевает додумать мысль, не успевает даже толком возразить Сидору, потому что открывается дверь и на пороге появляется Андрей Альперович. Много лет назад он слушал "Голос Америки", грозился уехать в Израиль, разбавлял родительский виски заваркой и блевал в собственной ванной. Сегодня на нем костюм за пару тысяч, золотые часы на запястье, на ногах - дорогие туфли. Он стремительно пересекает комнату и усаживается на главный стол, сводя на нет выстроенную геометрию кабинета. Занят? спрашивает он Сидора. Так, беседую, отвечает тот, Женьку поминаем.
– А что, - говорит Альперович, - ты тоже считаешь, что ее убили?
– Что значит "тоже"?
– удивляется Сидор.
– Кто так считает?
– Я, - говорит Альперович.
– Я так считаю.
Он говорит, что слишком многим Женькина смерть на руку, загибает длинные пальцы - тебе, мне, Ромке, Леньке - подсчитывает доли прибыли - они распределятся между нами, и барабанит по столу, на Антона не смотрит, обращается только к Сидору. Тот говорит но Ромка не стал бы убивать Женьку из-за денег, и Альперович улыбается, как всегда нервно и вместе с тем - умиротворенно:
– Никто из нас не стал бы убивать Женьку. Но кто-то ведь ее убил?
Они молчат. Сидор, вероятно, думает, что придется идти до конца, что он уже дал слово найти этого человека, а раз этот человек - убийца, то тем более надо его искать. Может, он думает о пути русского самурая, может - о той далекой осени, когда только пришел из армии. Альперович молчит - наверное, еще раз пытается просчитать все доли, понять кому выгодно, а может - вспоминает, как Женя пыталась поцеловать его, когда он стоял, нагнувшись над раковиной, четырнадцать лет назад.
– Я пойду?
– говорит Антон, поднимаясь.
– Постой, - отвечает Сидор.
– У меня к тебе дело. Я хочу, чтобы ты нашел дилера, который торгует этим говном.
– Да их человек десять в одной Москве, - неуверенно возражает Антон. Честно говоря, он понятия не имеет, сколько народу торгуют марками.
– На этой марке был изображен лепесток, - говорит Сидор, - Я близко стоял, я успел рассмотреть.
– Я попробую, - неуверенно начинает Антон, но Альперович перебивает:
– Мне бы не хотелось подключать к этому делу посторонних…