Девушки выбирают героев
Шрифт:
…Однажды весенним днем, еще в бытность на улице Вокзальной, Женя вышла во двор в своей желтой мутоновой шубке и в рыжей шапке из искусственного меха с брошкой в виде розового утенка, небрежно приколотой где-то напротив правого уха. Галка с Людой Никольской, разумеется, уже переоделись в драповые пальто. У Люды оно было рябое и очень взрослое. Потом Женя узнала, что такой черно-белый узор ткани называется «куриная лапка». Галку уродливо обтягивало что-то жалко-кургузое неопределенного цвета, но зато без унизительного мутона. До пяти часов Женя промаялась в своей шубе, как представитель национальных меньшинств среди основной
Во дворе к этому времени осталась одна только Люда, которая переговаривалась с высунувшимся в окно танцором Леней Долинским. Женя радостно подскочила к Люде. Долинский тут же захлопнул фрамугу. Видимо, его тонкую артистическую натуру оскорбил вид демисезонной Жени. Люда не успела как следует огорчиться исчезновению Лени, потому что в тот же самый момент из соседнего подъезда вышла на прогулку Валька-Который Час. В шубе. Не в мутоновой, что еще куда бы ни шло, а в очень пушистой, из серого кролика. И в шапке. Непонятно из кого, но тоже очень по-зимнему меховой. Даже вечная Валькина кукла была замотана в огрызок какого-то рыженького клочковатого меха. Люда с Женей обнялись, как две молочные сестры, и, не сговариваясь, в унисон три раза пропели Вальке-Который Час самую подходящую для такого случая песню: «Зима-лето-попугай, наше лето не пугай!» Валька скуксилась, съежилась и убралась обратно в свой подъезд, где и простояла за дверью, пока не распалась стихийно образовавшаяся пара Жени с Людой. Никольская, чтобы не позориться рядом с мятой Женей, тут же вспомнила о каких-то своих взрослых делах и ушла со двора. Женя еще немного одиноко послонялась среди луж, промочила ноги и была уведена домой возвратившейся с работы мамой, которую чуть не хватил удар при виде дочернего вязаного рога, неглаженого пальто и закрученных винтом на тонких ногах толстых синих рейтуз…
Нынешняя взрослая и очень вспотевшая под дубленкой Женя поражалась тому, что бывшим друзьям из старого двора вдруг довелось встретиться, да еще в такой щекотливой ситуации. Разумеется, синий халат, зубная щетка и пластмассовая заколка принадлежали Никольской. Если она и не была Сашиной женой, то явно была главной среди любовниц. Она так и сказала: «Вы приходите и уходите, а я остаюсь». Неужели их отношения тянутся с детства? Тогда она действительно главная. Даже главнее какой-то там временной жены…
Женя огорчилась тому, что уже приспособилась к дороге и опять сползла мыслями к Ермоленко. Надо его отрезать от себя, хотя бы на сегодняшний вечер, тем более что ее дом уже практически в двух шагах. Стоит только завернуть за угол – и все…
Сергей не встретил ее вопросом: «Ты была у него?» – потому что вообще не встретил. То, что он все-таки находится дома, Женя поняла по его куртке, мирно висящей во встроенном шкафу в коридоре, и сапогам, уютно приткнувшимся к ее домашним тапочкам. Игоря дома не было. Наверняка гулял где-нибудь со своей Таней.
Женя повесила дубленку рядом с мужниной курткой и прошла в ванную. Хорошо, что не надо ничего говорить Сергею. Можно наконец смыть с себя все, что давно хотелось. Она успела снять только свитер и футболку, когда в двери заскрежетал ключ.
– Мама! Где ты была? – крикнул он. – У тебя мобила не отвечает! Отцу плохо! Я в аптеку бегал!
Женя выскочила из ванной в бюстгальтере, расстегнутых джинсах и бросилась в спальню.
– Что? Что случилось? – прерывающимся от волнения голосом спросила она мужа, который лежал на кровати с зеленоватым лицом и сизыми губами.
– Не знаю, – слабо прошелестел Сергей, – живот почему-то болит.
– Что? Где? Давно? – сыпала вопросами Женя, ощупывая тело мужа, будто могла определить руками, что с ним произошло.
– Везде… с утра…
– Но-шпу пил?
– Пил… всю выпил…
– Я еще принес… и тут вот что-то другое, в аптеке посоветовали, – ввернул Игорь и положил на журнальный столик две упаковки лекарств, ярких, будто не с таблетками, а с конфетами-монпансье.
– Выпил, и что? – с надеждой спросила Женя, хотя видно было, что толку от но-шпы никакого.
– Ничего… – подтвердил ее догадку муж.
– Понятно… Надо срочно вызвать «Скорую»!
– Не надо, пройдет! – попытался крикнуть Сергей и даже хотел привстать, но тут же рухнул обратно на подушку, а лоб его мгновенно покрыли капли пота.
– Звони, Игорь, в «Скорую», – прошептала Женя, потому что от волнения сама не смогла бы попасть пальцем на нужную кнопку телефона.
Приехавшая по вызову толстенькая и коротенькая врач сказала:
– Быстро собирайте больного, поехали!
– Что с ним? – по-петушиному задиристо крикнула Женя.
– Острый живот, – сказала ничего не значащую фразу врач, но Жене сразу стало легче, потому что какой-никакой диагноз все-таки поставлен. Врачи – они на то и врачи, что знают, как лечить «острый живот».
– Я поеду с ним? – жалко спросила Женя.
– Не надо, он взрослый человек, – ответила коротенькая женщина, но потом еще раз глянула на Сергея и согласилась: – Вообще-то… давайте… мало ли что…
Это ее «мало ли что» сразу свело на нет утешительный диагноз «острый живот». У Жени тут же до тошноты скрутило ее собственные внутренности. Но до себя ли ей было? Уже в машине «Скорой помощи» она сообразила, что надела дубленку прямо на бюстгальтер. Дрожащей рукой застегивая джинсы, она не отрывала взгляда от мужа. Сергею становилось все хуже. Это было видно по ввалившимся глазам и обострившимся скулам. Жене казалось, что и у нее точно такие же глаза и такие же скулы. Она воспринимала боль Сергея, как свою собственную. И виновата в его боли была тоже она. Это все из-за нее. Сергей подумал, что больше не нужен ей, и заболел.
В приемном покое мужа поместили в комнатку, разделенную развешанными простынями на боксы. В каждом боксе стоял застеленный детской короткой клеенкой топчан с плоской подушкой в такой же рыжей клеенчатой наволочке. В соседнем – стонал и охал какой-то старик и, видимо, уже давно, потому что как-то уж очень обреченно. В открытую дверь туалета было видно и очень хорошо слышно, как молодую женщину выворачивало наизнанку. Содержимое ее желудка мощными струями летело частично в унитаз, частично со смаком шлепалось на кафельный пол. Все эти душераздирающие звуки совершенно не волновали дежурную приемного покоя. Она спокойно и совершенно бесстрастно заполняла журнал.