Девушка с хутора

Яковлев Полиен Николаевич

— Яков Алексеевич приказали, чтобы вы сейчас же...

— Ладно. Скажи—приду.

Проводив Степу, отец походил по комнате, повернулся к Оле и внимательно посмотрел на нее. «Уже большая девочка»,—подумал он. Спросил заботливо:

— Что невеселая?

— Так...

— Не волнуйся, я денег достану. А про Москву ты напрасно в школе сказала. Если что хочешь сказать, ты сначала меня спроси. Тут ведь кругом, знаешь, какие люди. Закрой-ка за мной дверь. Туши лампу да спи.

Закрыв за отцом дверь, Оля легла. Последнее время ей не раз приходилось

оставаться по ночам одной, но она не боялась, а сегодня почему-то стало не по себе.

Чтобы скорей уснуть, она закрыла глаза и старалась ни о чем не думать, но сон не шел. В комнате, где обычно работал отец, возникали шорохи. Оля отлично знала, что это мыши, а все-таки настороженно прислушивалась...

«Встать разве—лампу зажечь?»—подумала она. И только спустила с кровати ноги, как постучали в дверь.

«Кто бы это?» Она босиком пошла в сени.

— Дома?—вдруг послышался незнакомый голос, и Оля невольно отдернула от задвижки руку. Спросила:

— А кого вам? Папы нет...

— Куда он пошел?

— К Якову Алексеевичу Безридному. А вам зачем?

Но ей не ответили. Она только слышала чьи-то удаляющиеся, шаги и глухой стук калитки. Вернулась в комнату, подумала: «Поздно, а приходят...» Снова забралась в кровать, снова долго не могла уснуть, но, наконец, уснула. Проснулась—было уже совсем светло. Быстро оделась, вынесла во двор. самовар, раздула его и побежала убирать постель. Пришел отец—уставший, взволнованный.

— Ты что так поздно, папа?

Он порылся среди обрезков кожи, выпрямился и сказал:

— Смотри, Оля, если кто спросит, скажи, что я ночевал дома. Понимаешь? Никуда, мол, с вечера не отлучался.

— А тебя спрашивали.

— Кто?

— Не знаю. Я сказала, что ты у Якова Алексеевича.

Отец шагнул к ней:

— Как?!

— А что?—испугалась Оля.

— Эх, ты...—Он взъерошил волосы и зашагал по комнате.

«Теперь понятно,—подумал он,—теперь понятно. Хорошо, что еще так обошлось, а то бы...»

— Слушай, Оля,—сказал он,—ты про меня никогда никому ничего не говори. Слышишь? Ни-че-го. Я тебя раньше не предупредил, а теперь знай. Поняла?

– Поняла. А почему?

— Так надо.

Отец умылся, принес самовар.

— Ну, хозяйничай.

Оля принялась готовить чай. Отец сел за станок, взял колодку с сапогом и набрал по. привычке в рот шпилек. Однако не работал, а все поглядывал в окно. Потом, видимо успокоившись, встал, вынул изо рта шпильки и подошел к Оле.

— Готово, хозяюшка?

— Готово, папа.

— Ну, наливай. Да смотри, в класс не опоздай. И не болтай там чего не надо...

Напоив отца чаем, Оля побежала в школу.

V

Еще перед первым уроком Нюра окружила себя подругами и рассказывала:

— Честное слово, девчата, собаки такой лай подняли! Тетя выглянула из сеней, а ночь темная, ничего не видно. Вдруг слышит она—у соседей, у Дашки, плетень трещит. Кто-то лезет... Перепрыгнул и ну бежать по нашему двору. Тетя испугалась, дверь на крючок

и слушает. Еще кто-то пробежал. Тогда она к окну, а в окно ничего не видно, только слышно, как калитка стукнула. Мы ее на ночь дрючком подпираем. А утром мы вышли во двор, смотрим—дрючок отброшенный, калитка настежь. Тетя— в сарай, в погреб, а там все на месте, никто ничего не тронул. Тетя к соседям, спрашивает дашкину мать: «Что у вас было?», а та говорит: «Ничего не было». «Как же так?—говорит тетя, — собаки лаяли, а вы не слышали». Потом она заглянула к ним через плетень, а там на траве чья-то фуражка лежит. Тетя и говорит.- «Смотрите, это, должно быть, они обронили. Отнесите ее в станичное правление, может, по фуражке и воров найдут». Тут Дашка цапнула ту фуражку и отнесла в хату. Потом тетя еще раз все осмотрела. Нигде ничего не тронуто. Должно быть, собаки воров спугнули.

— А я бы не побоялась,—похвасталась Леля,—я выскочила бы ло двор и давай кричать.

— Это- днем не страшно. Днем люди и по кладбищу гуляют.

— А я и мертвецов не боюсь.

— Вот уж скажешь тоже,—Зоя замахала на нее руками. — Мертвецов... Да их все боятся.

Оля слушала все эти разговоры молча. Она с тревогой думала: «Вчера ночью у Даши в хате был мой отец... Так неужели же?..»

Мысли ее прервал звонок. Она стала с нетерпением ждать конца уроков. На последней перемене к ней подошла Нюра.

— Ты что, москвичка, сидишь, как святая? Больная, что ли?

— Тебе-то что? Какая я тебе москвичка?

— А кто про Москву выдумал? Пофасонить захотела?

— Не лезь ко мне. Уходи.

— Обиделась... Я же не со зла сказала. Вижу, сидишь скучная, и подошла. Сказать тебе ничего нельзя. А еще подруга.

— Была подруга.

— Ах, вот как?

— Леля у тебя подруга. Во всем подражаешь ей. Только...

— Что только?—насторожилась Нюра.

— Ничего. Сама знаешь.

— Думаешь— дружу с ней потому, что атаманская дочка? Да?

— Отстань.

— Дура ты после этого, вот что!—вспылила Нюра.

— Ну и пусть.—тихо ответила Оля.—Ты умная... Она, Лелька, с Симочкой дружит, а к тебе только так... А ты лезешь к ней. Она перед тобой ломается, а ты не видишь. Я вот знаю, как она над твоими башмаками смеялась, и Симка смеялась.

Нюра смутилась.

— Врешь ты... Врешь,—сказала она и сдвинула брови. Оля молчала.

— Врешь,—еще раз повторила Нюра и отошла. Вдруг оглянулась и, топнув ногой, крикнула: — Кацапка! — и выбежала из класса.

Оля вскочила. Правда, ее уже не раз старались уколотъ тем, что она не казачка, но чтобы кто-нибудь в лицо кричал так... «А Симочка? А Райка? А Верка Мозгалева? Они ведь тоже не казачки,—думала она,—а чего же перед ними никто не кичится? Небось, Райку никто кацапкой не назовет». От досады Оля готова была заплакать. До конца уроков она сидела молча, а когда раздался звонок, первой собрала книги и пошла домой.

Дома, во дворе, отец уже развел мангал и чистил сапожным, ножом картошку.

— Подожди, я сама,—Оля отобрала у него нож.