Девочки Моники
Шрифт:
– Слушай, это все круто, но, если мы сейчас замутим, мне надо будет уволиться.
Заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо, целует в лоб, как целуют детей, проверяя, нет ли температуры.
Мы проходим к кровати, свет гаснет. И в темноте я слышу последнюю реплику на сегодня:
– А я не готов.
Утром мы вышли из высотки: он пошел пешком в сторону Белорусского вокзала, я уехала к себе на такси. Вечером нам надо было встречать группу. Отпуск закончился. Скалли и Малдер так и остались коллегами.
26 января, Москва
Вечером
Не имеет значения, кто и что делал вчера и даже этим фантастическим утром. Все в сборе, и сейчас начнется наш очередной заплыв. В тур входим мягко, отыграв ни к чему не обязывающий заказник.
В работе менеджера очень важна тактичность. Нельзя после отпуска сразу ехать. Нужно дать группе возможность размяться на заказнике или концертном эфире, чтобы снова «пощупать» друг друга, привыкнуть, вспомнить все. После этого можно седлать кофры и ехать хоть на край света. Нельзя сразу кидать откисшую на отдыхе группу в тур. Кассовый зритель увидит: что-то не так. И переведет по своему разумению.
Сегодня в Buddha bar как раз такая разминка. Заказник на семьдесят человек, день рождения женщины тридцати пяти лет с грустным лицом и грустными гостями. Им всем там в зале грустно – зато у нас охуительно весело.
В гримерке на твердой позиции запах перегара, блючиза и рыбы. Это невыносимо и раздражает.
– Алло? Мы подъезжаем! Две минуты, встретишь? – звонит водитель Артиста.
Я выхожу на улицу, все начинают суетиться. Подбегает агент, помощница агента, начальник службы безопасности – крепкий простой мужик, пожалуй, единственный из всех не вызывающий отторжения. Все, кто хоть чуть-чуть участвует в дележке этого пирога, хотят засвидетельствовать свое почтение, а еще больше – причастность к Артисту.
Я стою и жду. Холодно.
– Киса-а-а моя, а можно фотку с ним? – берет меня за локоть агент.
– Бр-р-р… Нет.
«Нет» я говорю с интонацией суки. Просто не надо лапать меня. И без «кис», пожалуйста. Агент в костюме цвета рижских шпрот вздыхает разочарованно. Панибратство не прошло. Подъезжает машина, выходит Артист.
– Привет!
– Здаров!
Мы обнимаемся, он целует меня в уже подмерзшую щеку, и мы идем к нему
Он снимает куртку и вешает ее на крючок. Артист выглядит идеально всегда: эра интернета, лишив звезд статуса полубогов, не отняла у них идущего изнутри лоска, харизмы и уверенности в себе. А, помимо перечисленных качеств, у Артиста еще есть характер и стиль.
– Сколько играем? – интересуется он по-деловому.
– Сорок.
– Корпоратив?
– День рождения.
– Ага…
Задумчивый, он садится, пишет сет-лист. Я сажусь рядом и синхронно делаю десять копий от руки. Так быстрее, чем просить у шпротного агента принтер. Ребро ладони черное от маркера. Как всегда.
– Все в сборе? Отведешь?
Мы идем к группе. Едва зайдя в гримерку к пацанам, морщимся: надо убрать эти вонючие сыр и рыбу из райдера. Невыносимый запах.
– Здарова! – Артист жмет руку всем, кроме световика, который все еще прячется в углу.
– Че, Толстый, бухал, что ли?
– Ну так, погудели с товарищем из Сургута…
– Ну-ну! Оно и видно. Сургут… Красавец, чо!
Все хихикают. Немного из вежливости, что ли. Я отдаю сет-листы технику, тот распространяет их. Гитарист делает пометки, какую песню на какой гитаре играть. Техник забирает пакет с водой, полотенца, сет-листы и уходит на сцену. Через пятнадцать минут все уйдут, и мы с Никитой останемся вдвоем. Меня мучает вопрос: стоит ли обсуждать с ним произошедшее, или лучше сделать тупой, но действенный вид, что ничего не было.
– Народ, пошли, все готово! Блин, а это… Кмх… Где клавишник, блин?
Стейдж-менеджеру очень жарко, и в попытке остыть он часто одергивает горловину футболки. Ему бы сбросить килограмм пятнадцать, чтобы не потеть, как женщина в климаксе.
– Иду! – Голос клавишника доносится из курилки.
Гитарист наливает себе стакан чистого виски.
– И я, пожалуй, пригублю.
Барабанщик кидает взгляд на Артиста. Не дожидаясь ответа, он суетливо чокается с гитаристом и делает жадный глоток.
– А че? Вещь! «Джеймесон» все-таки…
– Пошли, пошли, пацаны! – поторапливает стейдж-менеджер.
Группа уходит. В проеме между сценой и коридором я вижу силуэт Артиста, который считает про себя, вставляет инэйр и выходит на сцену.
Мы остаемся вдвоем. Нас опять бросили на сорок минут. Никита делает вид, что очень занят, бегает из гримерки то на второй этаж зала «слушать звук», то в пультовую, то на улицу.
– Ты от меня бегаешь? – Я спрашиваю в лоб.
– Нет! – Он таращит глаза, стараясь быть убедительным.
– Все нормально?
– Конечно, ты чего! Есть фильтр?
Ничего не нормально. Все ненормально. Все сломано. Мне больше никогда не нальют ванну, не сыграют через дверь «My girl», не пошутят на тему «Задница – метр!» у какой-нибудь координаторши. Мы не будем соревноваться в игре «чья девка краше» и «чей номер ночью громче». Все безвозвратно и стопроцентно похерено этой ночью.
– А чего тут обсуждать? Работать дальше надо. И все.
Его клинит и он повторяет:
– И все. И все.