ДЕВОЧКА В БУРНОМ МОРЕ
Шрифт:
Каша закипела.
А где-то наверху слышен рев моторов, стрельба.
— Слышите, какой идет бой, — приговаривает Антошка, помешивая кашу. — Это наши советские самолеты сбивают фашистские «юнкерсы».
Джонни хочет есть, он нетерпеливо требует каши, и Пикквик, почуяв запах молока, тоже скулит, и оба голодными глазами смотрят на нее, свою кормилицу. Антошка балансирует у плиты, мешает кашу, громко приговаривает, стараясь заглушить внутренний страх.
Каша готова. Антошка вылила ее в тарелку — пусть поостынет. Хотела повернуть кран, выключить плиту и вдруг подумала о том,
Антошка заглянула в рундук. Да, она поможет Улафу — почистит картошку, порежет овощи.
Вытащила из бочонка Джонни. В его волосах и на комбинезончике налипла чешуя, он весь пахнет рыбой. Посадила мальчика на колени, кормит кашей и все время непрестанно приговаривает, подавляя страх в себе.
Джонни не заставляет себя просить: он, как голодный галчонок, широко открывает рот и глотает кашу. А Пикквик рвется из бочонка — он тоже голоден. Теперь малыши меняются местами. Джонни снова в бочонке, а в мисочку Пикквика выскребаются остатки каши. Горячо? Подожди, потерпи, пока остынет. Пикквик царапает лапами пол, двигает носом миску. Антошка подливает в кашу холодной воды:
— Ешь, щен! — и принимается за овощи.
Она приготовит настоящий русский борщ. Сняла со стены большую доску, шинкует капусту — шинкует тонко, как учила мама, режет соломкой свеклу, морковку, лук, все это ставит тушить на большой сковородке. Стоит и раздумывает: а хватит ли на четырнадцать человек? Никогда еще ей не приходилось готовить так много. Когда приходили гости, мама готовила сама, а Антошка только помогала… Теперь открыть банки с мясными консервами для борща, для жаркого. На гарнир будет жареная картошка ломтиками, а не вареная, мокрая, которую подают здесь три раза в день; из яблочного джема Антошка сделает кисель.
Ого, оказывается, борщ придется варить в двух кастрюлях: пароход качает и из кастрюли выплескивается вода.
А наверху стоит немолчный грохот, и Антошка должна поминутно оглядываться, чтобы увидеть, не обижают ли друг друга ее питомцы, не плачет ли Джонни.
Антошка собиралась уже опустить в кипящую воду тушеные овощи, но грохот сотряс корабль, и с подволока в кастрюлю посыпались пласты масляной краски. Надо кипятить свежую воду, кипятить под крышкой.
Антошка разыскала томатную пасту, добавила несколько ложек в овощи. Конечно, на мясном бульоне борщ был бы вкуснее, и хорошо бы положить туда антоновское яблоко и порезать сосисок. Такой борщ любил папа… Теперь открыть мясные консервы, смешать с овощами и опустить в кипяток. Сколько же банок открыть — две, три? Решила, что мясом борща не испортишь, открыла три банки.
А почему не видно Джонни и Пикквика? Заглянула в бочонок.
Малыши устали стоять, уселись на дно. Пикквик рвет зубами тряпку, Джонни ее вырывает у него из пасти. Ничего, не ссорятся, пусть играют.
Кипит борщ, распространяя запах лука, капусты и тушенки. Смешное слово — «тушенка». Никогда раньше не слышала его Антошка, и мама не знала. Раньше называли: «тушеное мясо», а какой-то русский эмигрант в Америке, забывший родной язык, вместо тушеное мясо перевел «тушенка». Этикетки с таким названием наклеены
Жаль, что ни шведы, ни англичане не знают, что такое сметана. А как был бы вкусен борщ со сметаной!
Ох, как много надо начистить картошки на четырнадцать человек! По две картофелины — двадцать восемь, а по три — это сорок две. Наверно, проголодаются, надо очистить сорок две, нет, сорок. Себе Антошка возьмет самую малость. Масло выплескивается со сковороды, горит на плите. Антошка режет тоненькими ломтиками картофель, опускает в масло. Закрыть крышкой нельзя, тогда он будет невкусный. И как это Улаф проводит здесь многие часы каждый день?
Ну сколько можно стрелять и бомбить? Наверно, уже часа два продолжается этот кромешный ад там, наверху. А здесь Антошка варит борщ, русский борщ и жарит хрустящую картошку.
В камбузе жарко, как в бане, и никакой вентиляции. Джонни хнычет. Но тесный закуток уже обжит Антошкой, здесь не страшно, а выглянуть за дверь боязно.
Джонни надо помыть, переодеть, но его рубашки в каюте.
Обед скоро готов, а бомбежка и стрельба не прекращаются. Сколько же немецких самолетов сбили? Пятьдесят? Сто? Наверно, больше.
Антошка вытащила Джонни из бочонка.
— Ты мое морское чудовище, — целовала она в щеки своего питомца, — тебя целовать — все равно что живого карпа, как же ты пахнешь рыбой! А идти мне боязно, понимаешь, Джонни, боязно.
Где-то совсем близко ухнуло, и дверь распахнулась. Антошка вздрогнула. Но это был Улаф — грязный, закопченный, с забинтованными руками.
— Ты ранен? — вскричала Антошка, и такой ужас был написан на ее лице, что Улаф почувствовал себя счастливым и очень пожалел, что не может ей ответить: да, ранен.
— Нет, Антошка, я не ранен, обжегся о ствол пушки.
— Ты сбивал немецкие самолеты?
Улаф почувствовал себя просто ничтожеством.
— Нет, я таскал мокрые тряпки и охлаждал стволы зениток: они раскалились, и вот ошпарил паром руки. Твоя мама забинтовала, просила разыскать тебя и узнать, как вы все себя чувствуете.
— Тебе больно? — коснулась Антошка пальцами бинтов.
— Нет, просто на руках вздулись пузыри и немного жжет.
— Сколько самолетов сбили?
— Я не знаю. Видел — падали, горели, кувыркались. А потом прилетели советские истребители — и какой же был бой! Немцы налетали тремя волнами. Ты слышишь, стрельба стихает, наверно, всех отогнали, да и почти совсем темно. Улаф выпил залпом стакан воды и посмотрел на плиту. Антошка скромно потупила глаза, ожидая похвалы. Юноша молчал.
— Как ты думаешь, хватит на всех? — спросила обиженная Антошка.
Улаф молчал, глядя на эту удивительную девчонку.
— Да ты просто герой — в таком аду приготовить обед! Я бежал, думал нарезать бутербродов, все голодные как звери.
— Улаф, проводи меня в каюту, я должна помыть Джонни и переодеть его, смотри, на что они похожи.
Джонни и Пикквик, поблескивая чешуей, стояли у бочки.
— Я помогу нести Джонни, — вызвался Улаф.
— Нет, нет, я сама, они грязные. — Антошка посадила на руку Джонни, под другую руку подхватила Пикквика.