ДЕВОЧКА В БУРНОМ МОРЕ
Шрифт:
— Зачем же я тебе нужен?
— Я боюсь одна.
Улаф смеется. Готовить обед не боялась, а идти в каюту, когда все уже закончилось, боится.
…Смертельно усталые ввалились в кают-компанию капитан со своими помощниками.
— Улаф, хотя бы по стакану чаю и бутерброд, — не приказывает, а просит мистер Эндрю.
— Сейчас будет обед! — торжественно объявляет Улаф. — Только вот сервировать стол… — повертел он забинтованными руками.
— Я сейчас накрою, — вызвалась Елизавета Карповна.
Антошка в белом колпаке и халате тащила миску, распространявшую аппетитный запах, и поставила ее посередине стола. Улаф суп обычно приносил в тарелках.
— Обед сегодня приготовила мисс Антошка! — заявил Улаф таким тоном, каким провозглашают об одержанной победе.
Все столпились вокруг стола, нюхали какой-то очень вкусный и неведомый суп и на все лады хвалили Антошку.
Капитан Эндрю великолепным жестом пригласил Антошку занять место рядом с ним, словно она была коронованной особой Великобритании.
— Прошу вас, мисс Анточка, быть хозяйкой за этим столом!
Все ждали, чтобы молодая хозяйка заняла свое почетное место.
А она стояла, упрямо прикусив нижнюю губу, теребя кончик косы.
Елизавета Карповна насторожилась: какой еще новый фортель собирается выкинуть ее дочь?
Девчонка обвела всех насмешливым взглядом серых глаз:
— Спасибо за честь! Но, по вашим законам, кок ужинает у себя в камбузе! — и вышла из кают-компании.
ВИДЕН БЕРЕГ!
Казалось, что конвой теперь движется увереннее и быстрее. Английским военным кораблям пришли на смену советские миноносцы — «Баку», «Разъяренный», «Урицкий».
Веселые эти миноносцы! Пароходы идут строем, неуклюжими тушами переваливаясь на волнах, время от времени разворачиваются, оставляя за собой белые бурлящие дорожки, и тогда видно, что весь конвой под острым углом изменил курс, а миноносцы носятся вокруг как чайки. Вот «Разъяренный» на огромной скорости промчался вперед, замедлил ход, покружился, развернулся и пошел резвиться, выписывая белые вензеля на морском просторе.
Несколько раз налетали фашистские самолеты, и тогда из-под облаков, словно поджидая их, неслись советские истребители, и было видно, что «юнкерсы», побросав куда попало бомбовый груз, уходили восвояси.
Утром матросы старались изменить правилу: бегать с носа на корму по правому борту, а с кормы на нос — по левому. Все, выбирая какой-то предлог, бежали по правому борту и на секунду прилипали к борту, вглядываясь в горизонт.
— Виден берег! — заглянул в каюту Улаф. — Антошка, виден берег!!
Антошка с Джонни на руках живо взобралась наверх на палубу.
— Где? Где?
Стюард с готовностью подал ей бинокль. Но, кроме светлой, искрящейся полоски, она ничего не видела. Над пароходом раздался тонкий писк, и над мачтами пролетела чайка, за ней другая, еще и еще…
— Видите, нас уже встречают! — радостно сообщил стюард.
Чаек становилось все больше,
Светлая полоска на горизонте ширилась и все больше искрилась.
— Идут советские катера!
— Советские самолеты прикрывают нас! — слышались радостные возгласы.
Белые бурунчики мчались навстречу конвою. Вот уже можно различить за ними небольшие быстрые корабли.
Первые катера пронеслись мимо, а один развернулся на полном ходу, взбил вокруг себя белую пену и шел теперь рядом с пароходом. Видно было уже людей в брезентовых плащах, высыпавших на палубу. Человек с рупором в руках прокричал по-русски:
— Этот пароход ведет капитан Макдоннел? — и повторил свой вопрос по-английски.
Елизавета Карповна, приложив ладони трубкой у рта, ответила по-английски:
— Да, этот пароход ведет капитан Макдоннел, — и повторила свой ответ по-русски.
Человек с рупором козырнул, и катер снова помчался вперед.
Вскоре подошел другой катер, и такой же человек, может быть только повыше ростом, закричал в рупор:
— Есть ли на вашем пароходе семья капитана второго ранга Васильева? — и повторил свой вопрос по-английски.
Елизавета Карповна узнала голос, прижала муфту к груди и только помахала рукой — не могла ответить.
А Антошка что есть силы кричала:
— Папа, папочка, это мы, это я, Антошка! Здесь рядом мама. Мамочка, не плачь, а то папа подумает что-нибудь плохое. Ответь ему.
— Толя-я-я! Родно-о-ой!
Антошка готова была перемахнуть через борт.
— Вы живы, здоровы? — кричал Анатолий Васильевич в рупор.
— Мы живы-ы! Мы живы-ы! — надрываясь, отвечала Антошка.
Антошка вглядывается в лица моряков на борту катера. Ищет среди них Виктора. Моряки в брезентовых плащах и капюшонах, защищающих от ледяных брызг и морского ветра, похожи друг на друга: все молодые. Который же из них Виктор? Может быть, тот, что стоит позади отца? Или крайний слева? Не может быть, чтобы Витька не встречал ее.
Ей не терпится крикнуть: «Виктор! Витя! Витька!»
Милая Антошка! Не зови! Может быть, и откликнется кто, ведь, наверно, среди них есть и Викторы. Все эти моряки носили пионерский галстук, были тоже горнистами, барабанщиками, и все они на торжественной линейке в школе, подняв в салюте руку, клялись свято хранить заветы Ленина. И все они крепко держат свою клятву.
Не зови!
Ведь ты ищешь того, единственного Витьку из пионерского лагеря «Заре навстречу». Помнишь, длинноногий, босой, он бежал по дорожке, посыпанной белой галькой, взбирался на серебряную от росы трибуну и, обратив горн раструбом к зорьке, трубил: «Вставай, вставай, дружок!» А ты, маленькая девчонка, закутанная в одеяло, стояла, прижавшись к стволу акации, и слушала, как мальчишка будит солнце, будит море и степь. Он разбудил и в тебе тогда прекрасное чувство, которое ты носишь в своем сердце вот уже несколько лет.