Девочка с куклами
Шрифт:
– Я могу лишь повторить свой вопрос: с какой проблемой к вам обратилась Виктория?
– Я могу лишь повторить свой ответ: у Вики не было ярко выраженных суицидальных наклонностей, но проблемы, способные привести к самоубийству, у неё были.
Феликс понял, что разговор заходит в тупик, однако чувствовал, что Карская готова ему помочь. Нужно лишь найти правильные слова. И грамотную стратегию… А лучшая стратегия в данном случае – искренность.
– В квартире Виктории мы обнаружили дневник…
– Вика вела дневник?
– И довольно подробный, – подтвердил Вербин. – Из дневника мы
– Не важно, как правильно. – Марта не изменила позу, но внутренне подобралась, став очень серьёзной. – Раз вы читали дневник, то знаете, с какой проблемой ко мне обратилась Вика.
Беседа вновь стала деловой, Марта вернулась к обращению на «вы», и Феликс неожиданно почувствовал дискомфорт. Ему нравилось, что женщина говорит ему «ты». Эта женщина. У неё получалось говорить «ты» так, что Феликсу нравилось.
– Да, Виктория вела дневник очень подробно.
Судя по всему, стратегия сработала, и Марта решила ответить на вопросы Феликса. Во всяком случае, на некоторые из них.
– Проблему, с которой пришла Вика, можно было определить как сублимацию бессознательного конфликта стремления к смерти в виде кошмаров.
Вербин вопросительно поднял брови.
– Вику посещали видения смерти, её смерти. Временами они становились необычайно достоверными и упирались в эту дату – День всех влюблённых. – Пауза. Но Карская задумалась не о том, стоит ли продолжать историю, а подбирала слова. – Вика страшилась не самой смерти, а видений, которые прицепились к ней и не уходили. Понимаете разницу?
– Да, – кивнул Феликс.
– И никто, к сожалению, не мог ей помочь: ни Ольга, ни я, ни, если я правильно понимаю, кто-то ещё?
Поскольку марафон искренности продолжался, Вербин кивнул:
– Виктория обратилась ещё к одному специалисту.
– Я так и подумала – последние пару недель Вика несколько замкнулась.
Неудовольствия – во всяком случае, внешне – Марта не выказала, и Феликс понял, что она считает главной целью выздоровление пациента, и не важно, благодаря кому это случится.
У Вербина оставались вопросы, в том числе важные, однако задав их, он открыл бы Карской карты, пришлось бы рассказать, в каком виде обнаружили девушку, а делать этого Феликс пока не хотел. И не просто не хотел, а сознательно скрывал от всех, кто был так или иначе причастен к расследованию.
Потому что сейчас об этом знали только полицейские и убийца.
И не важно, что для себя Феликс назвал преступником Наиля Зарипова – пока его виновность не будет доказана, под подозрением находятся все.
– Виктория говорила… тебе… – Это сорвалось против воли. Против разума. Но не могло не сорваться. Вербин замер, а потом увидел, что Карская обрадовалась. Не потому, что он «сдался», а она «победила», а просто обрадовалась тому, что он сказал ей «ты». И подумал, что ей, наверное, слышать от него «ты» так же приятно, как ему от неё. – Виктория тебе говорила о каких-либо иных проблемах? Помимо видений? В личной жизни, на работе, с друзьями?
– Ищешь подозреваемых?
– Это моя работа.
– Самое обидное, что у меня действительно начинаются вечерние сеансы. – Марта посмотрела на часы. – Договоримся так: я подумаю над твоим вопросом,
– Когда?
– Давай не сегодня, я поздно закончу и буду очень уставшей.
Прозвучало естественно. С другой стороны, как ещё это могло прозвучать? Они ведь прекрасно понимали, зачем он позвонит.
– Ты, наверное, хороший психолог? – тихо сказал Вербин.
– То есть ты ещё не уверен? – спросила Марта без иронии.
– Требуется больше времени.
– Оно у тебя будет.
Девять лет назад
Дрожал и ломался.
Голос. Когда-то приятный, глубокий, грудной голос, идеально соответствующий красивой, уверенной в себе женщине, теперь ломался и дрожал. Звучал жалко и вызывал жалость. И полностью соответствовал нынешней внешности когда-то красивой, уверенной в себе женщины: немытые волосы сосульками спадают на лицо, глаза лихорадочно горят, но в их блеске нет ничего завораживающего. Глаза пугают. Губы постоянно кривятся, на щеках красные отметины – несколько раз женщина принималась кричать и царапать себя ногтями. Но сейчас руки заняты маской: женщина разглядывает её со всех сторон, вертит, прикладывает к лицу, отнимает и снова разглядывает – сначала изнутри, словно удивляясь, что там не осталось её лицо, потом снаружи.
– Маска, маска, маска… Спасение моё… шапка-невидимка… маска… Ты спрячешь меня и не сделаешь такой, как они… не сделаешь! Я не такая! Я спрячусь, затаюсь, я даже дышать не буду, и тогда они меня не увидят. А если увидят, решат, что я такая же, как они. А я не такая. И никогда не была такой! Ты меня спрятала, поэтому я не стала такой, как они. Но они забрали меня… ты спрятала, но не спасла… маска моя… шапка-невидимка…
– В чём мы ошиблись?
– Мы не ошиблись, мы неправильно поняли её рассказ.
– Разве это не одно и то же? – Недоумённо.
– Мы не ошиблись. – С нажимом.
– Хорошо, мы не ошиблись.
– Мы неправильно истолковали её историю. Это не ошибка. – Пауза. – Помнишь её?
– Не дословно.
– Я открываю глаза и оказываюсь в тёмной комнате…
Услышав знакомые слова, несчастная оторвала взгляд от маски, огляделась – не заметив стоящих на пороге людей – и плавно продолжила:
– … Я не знаю, где я, но точно знаю, что это комната. Я не знаю, где она находится, не знаю, как в ней оказалась, но мне становится страшно. Я не боюсь темноты, я просто знаю, что мне должно быть страшно. И мне страшно. Я ничего не слышу – в комнате полнейшая тишина, и она пугает. Тишина означает, что вокруг никого нет, но она пугает. Потому что тихо так, будто вокруг меня собрались все чудовища, которые ходят по нашей планете. Я их не чувствую, но мне кажется, что они рядом. Я почему-то знаю, что они должны быть рядом. Я не понимаю размеров комнаты, но думаю, что она небольшая. Я не касаюсь стен, но уверена, что они гладкие, наверное, бетонные. Я точно знаю, что не деревянные. Комната не в лесу. И не в многоэтажном городском доме. Я не знаю, где комната, в которой нет света.