Девочка из легенды
Шрифт:
Я же говорил, что она по-настоящему драться не умеет!
А на следующий день после уроков подзывает меня к себе Тоська Пушкарева — наш редактор. Подзывает она меня и таинственным шепотом сообщает, что завтра по плану полагается выпустить новый номер стенной газеты, а с отделом «Сатира и юмор» полный провал, потому что Валерик Кругликов, на которого хотели за двойку по истории карикатуру нарисовать, сегодня эту двойку исправил.
Я насторожился.
— А что? — спрашиваю. — Причем тут я?
Тоська
— А ты видел, как вчера Пестрикова двойку по географии получила?
— Конечно!
— Отличница, и вдруг двойка! Это же для карикатуры сюжет! Нарисуешь, Сережа, а?
Я чуть не подскочил. Мне на Нинку Пестрикову карикатуру рисовать! Вот уж теперь-то я ей отомщу! Но сам вида не показываю, что обрадовался, и говорю:
— С какой стати я буду рисовать? У вас редколлегия есть, художник свой есть.
Тоська даже руками всплеснула.
— Ну, не может же Пестрикова сама на себя карикатуру рисовать!
— Ладно, — отвечаю, — попробую, — а сам удерживаюсь, чтобы не заплясать. — Давайте газету.
Но оказалось, что газету взяла с собой Нинка Пестрикова — заголовок раскрашивать, и идти за газетой нужно к Пестриковой домой. Идти к Нинке мне не очень хотелось. Но не упускать же из-за этого такой подходящий случай — когда это еще придется на Пестрикову карикатуру рисовать! И я пошел. Нинка еще ничего про карикатуру не знала. Значит, мне предстояло ей эту приятную новость сообщить.
Открыла мне Нинка дверь и минуты три, уставившись на меня, стояла на пороге. Наверно, думала, впускать меня или нет. А когда узнала, зачем я пришел, то так раскрыла глаза, что они стали по размерам почти такие же, как стекла в ее очках.
Я думал, что она обязательно злиться будет, а она ни капельки не разозлилась! Мне даже обидно стало.
Провела она меня в комнату, достала из шкафа большой лист бумаги, свернутый в трубку — стенгазету, — и говорит почему-то шепотом:
— Ты подожди минут десять. Я сейчас заголовок раскрашу.
— Ладно, крась.
Она как зашипит:
— Тс-с-с-с, — и глазами в угол комнаты показывает (а там детская кроватка с кружевными занавесками стоит). — Тише! Не видишь: спит!
— Кто? — спрашиваю я ее тоже шепотом.
— Сестра. Ирина.
Я заглянул в кроватку. Какая же это сестра! Сестра — слово солидное, а тут выглядывает из-под одеяла маленькая, совсем как у куклы, голова в чепчике, нос-пипочка торчит да соска-пустышка с розовым кольцом. Спит, значит, эта самая сестра Ирина, сопит и во сне тихонько соску посасывает.
Раскрасила Нинка заголовок, газету опять в трубку свернула, на меня как-то так виновато посмотрела и говорит:
— Сережа, ведь тебе все равно где рисовать — дома или здесь. У нас даже лучше, тебе никто мешать не будет — дома, кроме нас с Ириной, никого нет.
Вот еще! Буду я погремушками греметь!
А Нинка вдруг так жалобно-жалобно говорит (я даже подумал, что она сейчас расплачется):
— У нас мама заболела. Третий день в больнице лежит. Утром у нас тетя Маша, наша соседка, сидит, а днем тетя Катя приходит. Да вот что-то сегодня тетя Катя долго не идет, наверно, на работе задержалась… Ирина проснется, а кормить ее нечем…
— Ладно. Иди. Только быстро.
Нинка на себя пальто натянула и убежала.
Остался я один. То есть не один, а с этой самой сестрой Ириной.
Расстелил я газету на столе и в нижнем углу под словами «Сатира и юмор» начал на Нинку карикатуру рисовать. Я еще по дороге придумал нарисовать Нинку рядом с большой двойкой. Двойка улыбается и с Нинкой здоровается за руку.
Сначала нарисовал я двойку. Приделал ей руки, ноги, мордочку с длинным носом ей подрисовал, потом хотел за Нинку приняться. Вдруг слышу:
— Ап-чхи!
Чихнул кто-то в комнате, тоненько, тихо, как котенок. Поднял я голову и обомлел. Лежит эта самая сестра Ирина, не спит, в потолок глазами уставилась и ресницами хлопает. А соски во рту нет. Неужели проглотила? Подскочил я к кроватке, а Ирина, как только мою физиономию увидала, вдруг вся покраснела, сморщилась да как даст реву! Я скорее схватился за погремушку и стал ею перед носом у Ирины громыхать, а она еще сильнее закатилась.
— Да не реви ты, — говорю я ей. — Я же ведь не людоед. И не баба-яга. Честное слово! Я же тебя не съем.
А она не слушает и по-прежнему кричит.
Если бы еще она мальчишкой была, а то ведь с девчонкой разве когда договоришься!
Тут я увидел, что на подушке соска лежит. Ирина ее не проглотила, а выронила, когда чихнула. Схватил я соску и давай ее сестре Ирине в рот запихивать. А она вдруг вместо соски мой указательный палец губами ухватила… и сразу замолчала. Замолчала и опять на потолок уставилась.
— Ирина! Послушай-ка, Ирина, — пытаюсь я ее убедить, — это же не конфета и даже не соска. Это же палец. Он же невкусный. Никто никогда пальцев не кушает.
А она на меня никакого внимания не обращает. Лежит, молчит, сосет мой палец и довольна. Ну, что ты с ней будешь делать?
Тут вдруг открывается дверь и входит в комнату дяденька. Высокий, в кепке, в пальто. И очень чем-то на Нинку похожий. Глаза такие же, как у нее. Только очков нет.
Посмотрел он на меня, потом по сторонам посмотрел и спрашивает: