Девчонки гуляют допоздна

Уилсон Жаклин

Я ухожу наверх пораньше, будто бы ложусь спать, чтобы не попадаться на глаза папе, когда он вернется домой. У себя в комнате я достаю альбом, смотрю на портрет Рассела. Потом беру самый толстый черный карандаш и перечеркиваю рисунок, еще и еще раз, пока весь лист не оказывается густо замазан черными каракулями. Вырываю листок из альбома, рву на мелкие-мелкие кусочки и выбрасываю их в окно. Обрывки бумаги трепещут, улетая в ночь, словно черные конфетти.

Вот и хорошо, я его разорвала. Теперь я о нем забуду. Он не заслуживает, чтобы я о нем вспоминала.

Все это я знаю, но все равно думаю о нем. Полночи. Утром я

долго не встаю с постели, лежу, забившись под одеяло, чтобы не видеть дневного света. Смутно слышу телефонный звонок. Потом легкие шаги Анны.

— Элли, тебя к телефону.

На одно безумное мгновение у меня мелькает мысль: вдруг это

Рассел звонит, чтобы извиниться, — но тут же я вспоминаю, что он не знает моего номера, он даже не знает мою фамилию.

Это Магда.

— Ты еще не встала? Загулялась вчера допоздна со своим божественным Расселом, так?

— Не так, — бубню я.

— Что? У тебя, что, папа рядом? — спрашивает Магда.

На самом деле папа пошел в бассейн с Моголем. Слава богу.

Я бормочу что-то еще более невнятно.

— Я тебя не слышу! Вот что, отвечай только «да» или «нет», если там папочка подставил ухо. Хорошо провела время с Расселом?

— Нет.

— Ой, ты плохо провела время с Расселом?

— Нет.

— Ну, выбери что-нибудь одно!

— Слушай, Магз, я не могу сейчас об этом говорить.

— Тогда встретимся сегодня после обеда, ладно? И Надин?

— Мне нельзя выходить из дома. Папа запретил. — И я бросаю трубку.

— Папа позволил бы тебе погулять с Магдой и Надин, — говорит Анна.

— Мне все равно не хочется, — говорю я и плетусь обратно к себе, вверх по лестнице.

— Примешь ванну? — спрашивает Анна.

Мне не хочется принимать ванну. Не хочется одеваться. Не хочется завтракать. Никогда больше не хочется соприкасаться с внешним миром.

Не хочется даже разговаривать с Анной.

Я снова залезаю в разрытую постель, сворачиваюсь в комочек, подтянув колени к подбородку. Жалко, у меня больше нет старого любимого синего слоника. Мне хочется снова стать маленькой. Снова думать, что мальчишки — просто глупые неряхи, которые выковыривают козявки из носа и едят их, и отрывают руки куклам Барби. Хочется, чтобы Моголя не было на свете и папа не встретился с Анной. Хочу, чтобы мама была жива.

В горле у меня щиплет, глаза жжет, и я начинаю плакать, потому что мне вдруг так не хватает мамы, хотя она умерла очень давно. Я целую вечность плачу под одеялом. Когда наконец выползаю к ланчу, глаза у меня распухли и болят. Я спускаюсь вниз, беру себе сандвич с беконом. Видимо, Анна что-то сказала папе и Моголю. Они смотрят на меня, но Анна бросает на них грозный взгляд, и они тут же принимаются болтать о плавании. Моголь так бурно демонстрирует свой вариант плавания вольным стилем, что корка от сандвича вылетает у него из руки и чуть не выбивает мне глаз. Папа велит ему успокоиться. Моголь расходится еще пуще. Папа начинает сердиться. Анна вмешивается и принимается их уговаривать. Все это проходит мимо меня. Как будто подобные вещи еще могут меня волновать! Как будто меня еще что-то на свете может взволновать! Вряд ли у меня когда-нибудь будет своя семья. Очевидно, ни один мальчик не захочет встречаться со мной, не говоря уже о более серьезных отношениях. Мой первый мальчик, Дэн, был полный придурок, и то охладел ко мне. А Рассел даже не соизволил явиться

на наше первое свидание. Я буду всю жизнь одна, нелюбимая, никому не нужная…

Слезинка сбегает у меня по щеке.

— Ах, Элли, — не выдерживает папа, — не могу видеть тебя такой несчастной. Слушай, я жалею о том, что не позволил тебе вчера встретиться с тем парнем.

Я оглядываюсь на Анну. Анна чуть заметно приподнимает бровь. Я решаю, что безопаснее промолчать.

— Элли плачет, — говорит Моголь. Совершенно ненужное замечание.

— Доедай сандвич, Моголь, и не приставай к Элли, — говорит Анна.

Чувствую, я перестарался, разыгрывая сурового отца, — говорит папа. — Пойми, Элли, все это только из-за того, что я беспокоюсь о тебе.

Да никому до меня и дела нет. Не волнуйся, папа, Рассел не строит на мой счет коварных планов. Рассел и близко ко мне подходить не хочет.

Ничего этого я не произношу вслух. Просто молча шмыгаю носом.

— Анна говорит, ты сказала Магде, что я не разрешу тебе встретиться с ней сегодня. Элли, я совсем не это имел в виду.

Господи, конечно, ты можешь пойти погулять с подружками.

Я пожимаю плечами и скрываюсь в своей комнате.

Но Магда и Надин так легко не сдаются. Через десять минут раздается стук в дверь. Магда. И Надин. Папа открывает дверь, и они мгновенно берут его в оборот.

— Ах, мистер Аллард! Знаете, мы пришли, чтобы поговорить с вами, — доносится до меня голос Магды.

— Мы знаем, что вы сердитесь на Элли. Простите, что я не рассказала вам сразу, что происходит. Все это отчасти моя вина, — говорит Надин.

Они щебечут, кокетничают и напирают. Папа явно наслаждается ситуацией и как следует растягивает удовольствие. Наконец он делает вид, что сдается.

— Ну что ж, девочки, не хочется портить вам выходной. Так и быть, уговорили. Я разрешаю Элли пойти погулять с вами.

Они что-то благодарно пищат и бросаются вверх по лестнице. Магда грохочет «платформами», Надин бежит вприпрыжку в спортивных туфлях. Они врываются в мою комнату, словно двое рыцарей в сверкающих доспехах, которые только что спасли прекрасную принцессу. Но я-то чувствую себя скорее безобразным чудовищем.

Они хвастаются своей мнимой победой, и я добросовестно благодарю их за помощь.

— Только мне на самом деле что-то не хочется никуда идти, — слабо отбиваюсь я.

Я притворяюсь, будто это из-за того, что у меня критические дни. Они мне не верят, точно так же, как и миссис Хендерсон. Они пристально разглядывают мои опухшие глаза и лицо в красных пятнах.

— Брось, Элли, — говорит Магда. — Расскажи нам про Рассела. О Господи, он что, не пришел?

— Угадала, — отвечаю я и снова начинаю хлюпать носом.

— Ох, Элли, какая подлая, мерзкая гнусность! Долго ты его ждала? — спрашивает Надин.

— Целый час! — отвечаю я со стоном.

Я рассказываю им все. Магда обнимает меня за шею, Надин — за талию, и обе они сочувственно гладят меня. Надин говорит, что ей сразу показалось, что глаза у него слишком близко посажены и вообще ненадежный вид, это должно было послужить нам предостережением. Но, мол, не ей говорить, стоит только вспомнить, как у нее получилось с Лайамом. Магда говорит, что он вообще сопляк для своих лет, только выпендривается, но не ей, мол, говорить, ведь она встречалась с Грегом, а он в своем развитии продвинулся не дальше, чем Дэн-Дуремар.