ДЕТСТВО МАРСЕЛЯ
Шрифт:
— Например, каким образом?
— Например, если патрон выскользнет из пальцев охотника и, падая, ударится оземь медным гвоздиком, то он может взорваться у ваших ног.
— Это не смертельная опасность, — успокаивал маму Жозеф. — Да я никогда и не выроню из рук патрона.
— А мне довелось видеть вот такой случай, — начал дядя. — Произошло это, когда я был очень молод, еще во времена пистонных ружей — ружей с затравочным стержнем. Председатель Общества охотников Беназет был до того толст, что ночью вы бы издали приняли его за бочку. А чтобы сделать для него пояс с патронташем, пришлось
— Жозеф, — сказала мама, побелев как мел, — надо купить другое ружье, иначе я не пущу тебя на охоту.
— Да полно тебе! — засмеялся отец. — Во-первых, я не похож на бочонок; во-вторых, не буду председательствовать на «обильном охотничьем завтраке» в стране великих винохлебов. Я убежден, что когда господин Беназет взорвался, из него забил мощный фонтан красного вина!
— Вполне возможно, — смеясь, согласился дядя Жюль. — Кроме того, Огюстина, могу вас заверить, что это пока единственный в своем роде несчастный случай. — И, порывисто встав, он вскинул папино ружье.
Мама крикнула:
— Марсель, стой на месте! Не шевелись!
Раз пять— шесть повторил дядюшка свой маневр, прицеливаясь то в стенные часы, то в висячую лампу, то в подставку для вертела. Наконец он произнес свой приговор:
— Ружье очень старое и весит на три фунта больше обычного. Но оно удобно в руке и плотно примыкает к плечу. По-моему, отличное оружие!
Отец просиял и не без гордости оглядел аудиторию. Но дядя внес одну поправку.
— Если все-таки оно не взорвется.
— Что?! — в ужасе спросила мама.
— Не пугайтесь, Огюстина, мы обследуем его всячески и пробные выстрелы дадим, привязав к гашетке бечевку. Если оно взорвется, Жозеф останется без ружья, зато сохранит правую руку и глаза.
Он снова осмотрел затвор и сказал:
— Может статься, что под воздействием несколько более сильного заряда оно изменит свой калибр и превратится в ружье на уток. В общем, завтра все выясним. А сегодня будем готовить боеприпасы! — И дядя Жюль по-военному скомандовал: — Погасить всюду в доме огонь! Опасность представляет даже эта керосиновая лампа! — Обернувшись ко мне, он добавил: — С порохом не шутят!!
Перепуганная мама побежала на кухню заливать водой угольки, еле тлевшие в печке. Тем временем отец проверил, не течет ли керосиновая лампа и прочно ли она подвешена.
Для тетушки, по-видимому, эта опасная процедура была не внове; она поднялась к себе наверх кормить братца Пьера и больше не вернулась.
Мать села в двух метрах от стола; я стал впереди, у маминых колен, решив, что в случае взрыва заслоню ее своим телом.
Дядя выбрал одну из крохотных жестяных фляжек и осторожно соскреб с горлышка резиновую полоску, обеспечивавшую герметичность фляжки. Я увидел торчавший из пробки кончик — малюсенький шнурочек; дядя осторожно ухватил его пальцами, потянул и вытащил пробку. Затем наклонил фляжку над листом бумаги и высыпал
Я невольно подошел ближе, словно загипнотизированный… Так вот он, порох, страшное вещество, которое убило столько животных и людей, взорвало столько домов и забросило Наполеона в глубь России! А на вид ничего особенного: просто толченый уголь, и все…
Дядя взял большой медный наперсток, укрепленный на кончике черной деревянной палочки.
— Вот мерка для определения веса, — сказал он мне. — На ней нанесены деления, обозначающие граммы и дециграммы; это позволяет нам рассчитывать с достаточной точностью.
Наполнив мерочку до краев, он выбросил затем из нее порох на чашку маленьких весов. Чашка опустилась, потом медленно поднялась и застыла.
— Порох не отсырел, — заметил дядя. — Он весит столько, сколько должен весить, и блестит — словом, порох отличный.
И началась набивка гильз; в ней участвовал и отец. Он прижимал порох в гильзе промасленным пыжом — из тех, что состряпал утром дядя Жюль, — потом насыпал дробь, клал сверху еще один пыж и накрывал его картонным кружком с большой черной цифрой, указывающей калибр дроби.
Затем приступили к окончательной обработке: маленький прибор с рукояткой сплющивал верхний край патрона, превращая его в закраину, которая плотно прикрывала смертоносное соединение.
— Шестнадцатый калибр больше двенадцатого? — спросил я.
— Нет, — ответил дядя, — немного меньше.
— Почему?
— А в самом деле, — заметил отец, — почему у крупных калибров номера меньше?
— Это нехитрая загадка, но вы правильно делаете, что спрашиваете, — глубокомысленно изрек дядя Жюль. — Калибр номер шестнадцать — это такое ружье, для которого из одного фунта свинца можно отлить шестнадцать круглых пуль. А для номера двенадцатого отливают из того же фунта свинца только двенадцать пуль, и если бы существовало ружье калибра номер один, оно стреляло бы пулями весом в один фунт.
— Вот это исчерпывающее объяснение! — сказал отец. — Ты понял?
— Да, — ответил я. — Чем больше пуль делают из одного фунта, тем они меньше. И тогда получается, что дуло ружья меньше, когда у него большой номер калибра.
— При расчетах, наверно, имеется в виду фунт в пятьсот граммов? — спросил отец.
— Вряд ли, — ответил дядя. — Думаю, что речь идет о старинном фунте — в нем четыреста восемьдесят граммов.
— Великолепно! — обрадовался отец, явно очень заинтересованный.
— Почему?
— Потому что я уже знаю, как составить для средних классов целый ряд задач такого типа: «Один охотник, имея семьсот шестьдесят граммов свинца, отлил двадцать четыре пули для своего ружья. Спрашивается: если вес старинного фунта равен четыремстам восьмидесяти граммам и цифра, обозначающая калибр, обозначает также число пуль, которое можно отлить из одного фунта свинца, то какого калибра ружье этого охотника?»
Папино педагогическое открытие меня немного встревожило: я испугался, как бы его не испробовали на мне, в ущерб моему досугу. Но успокоился, сообразив, что отец слишком увлечен новой страстью и вряд ли пожертвует своими каникулами, чтобы испортить мне мои. Дальнейшие события показали, что я рассудил правильно.