Детская игра
Шрифт:
Ломас задумался, затем усмехнулся.
— Я сказал так на всякий случай. Если потом моя физическая немощь или твоя моральная стойкость нам помешают, смогу заявить, что ничего иного у меня и в мыслях не было. Ну, что скажешь, Лэкси? Серьезно, назови свои условия. Ты можешь позвонить в Олд-Милл?
— Уже позвонила. Ради мисс Кич, а не ради тебя.
— Прекрасно! Где ты будешь спать?
Лэкси посмотрела на него долгим взглядом.
— Где угодно, — ответила она, — лишь бы там не было кошек и собак.
— Я знаю одно такое
Смысл того, что сказал Ломас, был вполне очевиден, хотя намерения у него были совсем иные. Им просто нужно было многое обсудить и выяснить. Никакого интереса это анемичное, худенькое, почти детское тело у него не вызывало. Он не мог, да и не хотел представить, как это может произойти, как воспримет Лэкси его мужскую настойчивость и силу. Но отступать было уже поздно — предложение сделано и принято. Род вышел вслед за ней из комнаты и поднялся по лестнице наверх, задержавшись на мгновение у двери в комнату Кич в надежде услышать спасительный звук колокольчика. Но из-за двери доносился лишь негромкий храп мирно спящего человека.
К счастью, в ту ночь мисс Кич спала довольно крепко, иначе бы ей потребовались большие усилия и очень большой колокольчик, чтобы привлечь внимание ее мнимых сиделок.
— Клянусь Господом Богом, мне это понравилось! — воскликнул Ломас.
— К чему эти преувеличенные восторги? — спросила Лэкси.
— Прости! Мне казалось… я хотел сказать…
— Попробуй сказать правду.
— Что ж, если честно, я думал, что спать с тобой — все равно, что спать с мальчиком, — признался Ломас, обвиваясь руками и ногами вокруг се маленького тела, словно иллюстрируя свои слова.
— И это было именно так?
— Если это так, я сейчас же перехожу на мальчиков, — засмеялся Род. — Кроме того…
— Что еще?
— Я думал, что у тебя это впервые.
— Ты почти угадал: это был третий раз.
— Ты так точна…
— В первый раз это произошло, когда я училась в школе. Все говорили об этом, и я знала некоторых девочек, у которых это действительно уже было. Тогда я решила, что мне тоже следует узнать, что это такое.
— Боже мой! Я слышал о людях с пытливым умом, но не до такой же степени! Ну и как?
— Мне было больно. Холодно. Неудобно. Тот парень сказал, что он это делал и раньше, но я не уверена, что он говорил правду. А потом, это происходило на краю спортивной площадки, и шел дождь…
— Но ты все равно попробовала снова?
— Да. Все говорили, что в первый раз всегда бывает больно и только во второй раз это начинает нравиться.
— Они были правы?
— Да, во второй раз было уже лучше, — согласилась Лэкси, — но недостаточно для того, чтобы я вошла во вкус.
— А что скажешь о третьем разе?
— Я бы не спешила с выводами. Возможно, после четвертого раза я могла бы ответить.
— Тебе не придется долго ждать. Лэкси, скажи…
— Да?
Род прекрасно осознавал, что собирался спросить
— Лэкси, ты любишь своих родителей? — неожиданно для себя спросил Род.
Этот вопрос застал ее врасплох. Она повторила слово «любишь» так, будто отыскивала в нем новый смысл.
— Да, я говорю именно о любви. Другие чувства — благодарность, послушание, зависимость и так далее — все это не имеет значения, это можно испытывать к кому угодно. Но родители нуждаются в любви больше, чем все остальные, ты никогда не думала об этом?
— «Они трахают тебя, твои отец и мать! Они, может, и не хотят этого, но делают», — сказала девушка.
— Бог мой!
— Это слова Ларкина.
— Я знаю.
— Но ты удивился. Чему? Тому, что я читала Ларкина, или тому, что произнесла слово «трахают»?
— Извини, старая привычка! Не могу сразу бросить опекать тебя только потому, что один раз неплохо с тобой переспал.
— Ну, может, после второго раза у тебя это и получится? Но в том, что ты сказал о родителях, есть доля правды. Я никогда не слыхала о Ларкине, пока какой-то мальчишка в четвертом классе не нашел это стихотворение, где было слово «трахать». Было так странно — я могла слышать его в любое время на спортплощадке или даже в нашем баре. Но увидеть его напечатанным в поэтическом сборнике! Для меня это был шок. Особенно когда Ларкин говорит такие вещи о моих родителях.
— Вовсе не о твоих. Это лишь обобщение.
— Не может существовать такой вещи, как обобщение, когда тебе уже четырнадцать, а у тебя только что начались менструации. Когда у большинства девочек в твоем классе и даже у твоей младшей сестры они начались гораздо раньше. Я делала вид, что у меня все в порядке, чтобы не отличаться от них. Хотела узнать у мамы, в чем дело, но она сказала, что я должна быть благодарна за это природе, и велела мне не приставать к ней. Нет, все, что говорилось, делалось или писалось, имело прямое отношение ко мне! Землетрясения в Китае — они тоже относились ко мне!.. А ты? Ты любишь свою мать?
— Старую Виндибэнкс? — рассмеялся Ломас. — Да, думаю, что люблю. У нас всегда были искусственные отношения в лучшем смысле этого слова. Что-то вроде утонченной уловки с обеих сторон. Не далее как три года назад я считался подающим надежды юношей из хорошей семьи. Потом отец умер, и вскоре я стал обычным актером без ролей. Должен сказать, матушка быстро переписала сценарий. Теперь у нас идеальные отношения двух компаньонов: я не напоминаю ей, что она достаточно взрослая, чтобы быть мне матерью, а она не напоминает мне, что я достаточно взрослый, чтобы самому зарабатывать на жизнь. По крайней мере, она не делает этого слишком часто.