Десять писем

Гудвин Джейсон

Усталая от бесконечных переходов и переживаний ни о чем не думая, я с облегчением опустилась на скамью… и в тот же миг с прозительным криком вскочила… Вся скамья была усеянна тонкими иголками, мыступавшими на полтора-два сантиметра над поверхностью и заметные лишь при внимательном осмотре.

Конвоир захохотал во все горло.

— Отдыхай, отдыхай! Или перина плохая? Ничего, переспишь пару ночей — привыкнешь.

Кровь бросилась мне в голову и в складках кимоно я нащупала рукоятку кинжала. Еще мгновение и

свершилось бы непоправимое.

Но дверь отворилась и в этот момент в помещение вошол пожилой японец в очках, в отлично пригнаной военной форме, с кожанной папкой под мышкой.

— Все шутишь? — и неожиданно нанес ему сильный удар по щеке.

"Капюшон" мгновенно вытянулся в струну.

— Еще раз повторится, сам сядешь сюда! — офицер показал на скамейку.

— Господин… — начал было «капюшон», но офицер прервал его:

— Пшол вон!

Тюремщик щелкнул каблуками и выскочил за дверь. — Простите, мадмуазель! Здесь произошло недоразумение.

Бросив папку на стол и пододвинув к нему стулья, он вежливо предложил:

— Садитесь, пожалуйста. Не бойтесь! Стул самый обыкновенный.

— И скамья у вас тоже самая обыкновенная, — со злостью сказала я.

Ягодицы у меня горели, и вовсе не хотелось садиться на какой-то стул.

— Еще раз приношу свои извинения, — сказал офицер. — Солдат будет наказан.

— Дайте мне воды, — попросила я. — С тех пор, как я нахожусь у вас, у меня во рту не было ни капли воды.

— И, очевидно, ни куска хлеба, — подхватил офицер. — Это наше упущение! Сейчас мы все поправим. Присядьте, пожалуйста!

Сквозь свои толстые очки он сочувственно взглянул на меня. Однако, я очень хорошо понимала его мнимое сочувствие.

"Еще издевается, скотина," — подумала я. — "Ну, погоди!"

— Я хочу пить, — как бы не слыша слов японца, повторила я.

— Я хочу пить, — как бы не слыша слов японца, повторила я.

Офицер нажал кнопку, находившуюся на столе, и в ту же минуту показался "капюшон".

— Ужин для мадмуазель! — приказал офицер.

Несколько томительных минут прошло в полном, тягосном молчании. Наконец, на столе показался, прекрасно сервированный сытый ужин.

Бутылка вина, и особенно графин холодной прозрачной, чистой воды, привлек мое внимание прежде всего.

Я протянула руку к графину.

— Одну минуточку! — остановил меня офицер, убирая графин, — сперва — небольшой уговор. Будете отвечать на вопросы или нет?

Не мигая он глядел на меня сквозь толстые стекла своих очков.

Злость помогала мне выдержать его взгляд.

— Я в ваших руках и ничего не могу поделать. Бороться у меня нет сил, — вяло проговорила я.

Стекла очков блеснули.

— Я хочу пить. У меня язык не ворочается.

Офицер кивнул головой и налил мне полный стакан чистой, холодной воды.

О, с каким наслаждением

я пила! Ничего вкуснее воды для меня не существовало. Я выпила один стакан, другой… Какое блаженство! Ах, если бы я еще могла сесть…

Потом наступила очередь жаренной рыбы, салата, икры, холодного бифштекса — все я ела торопливо, с жадностью с удовольствием.

Офицер молча наблюдал за тем, как я ем, и казалось, считал каждый кусок.

Когда я насытилась, офицер молча нажал кнопку, и явившийся солдат быстро убрал все со стола.

Приятное состояние сытности разлилось по всему телу и очень захотелось присесть… но, увы, это было невозможно.

Офицер раскрыл папку, уселся поудобнее и приготовился писать, перед ним лежал лист чистой бумаги и он внимательно смотрел на меня.

Я молчала. Пауза затягивалась. "Что то будет!?" — подумала я.

— Итак, будем молчать, мадмуазель? — прервал, наконец, затянувшееся молчание офицер. — Не советую. Мы умеем развязывать языки… И не вздумайте, что только этим… — он кивнул на скамью. — Это только детская игрушка по сравнению с тем, что вас ожидает. Вам понятно? Подумайте хорошенько. Ваша судьба в ваших руках. Вы еще молоды и вам нужно жить.

Он порылся в папке и протянул мне фотографию:

— Взгляните, это тоже была молодая и красивая девушка.

С фотографии на меня смотрела удивительно красивая японка. Огромные глаза, казалось, светились, каким-то мягким светом, великолепные волосы ореолом окружали ее точеную головку. Лицо ее было европейского типа и только чуть удлиненный разрез глаз выдавал ее японское происхождение.

"Какая красавица" — подумала я. — "Но… «была»… он сказал "была"…, значит…" — И мне стало страшно.

Офицер внимательно наблюдал за мной, и казалось, читал мои мысли. Он вздохнул и сказал:

— Да, была… Она оказалась врагом Японии. И вот что с ней случилось. Он протянул мне другую фотографию, взглянув на которую, я

почувствовала, как тошнота подступает к моему горлу.

Какой ужас! Страшное распухшее лицо, всклокоченные, редкие волосы, разбитый рот, изрезанные щеки, а глаза… нет! Я не могла смотреть. Мои нервы напрягались до предела.

Офицер спокойно убрал фотографию и сказал:

— Я думаю, коментарии излишни?

"Ничего, возьми себя в руки, держись, не бойся. Они ничего тебе не сделают" — прозвучал у меня в голове голос проводника, — "Ты им нужна".

Я вспомнила крепкое пожатие его руки и слова:

— "Везде есть мирные люди"… Но ведь в записке тоже говорилось о "Мирных людях"! Значит…

Мне стало легче. К тому же у меня кинжал…

До меня начали доходить слова:

— …Борьба с нами невозможна. Вы понимаете, наша машина перемалывает и не такие куски, как вы…