День учителя
Шрифт:
Следующими их шагами стали подача заявления (обязательно в Грибоедовский загс) и покупка колец — одного себе и двух Ирине (на помолвку и свадьбу). Один только поход в ювелирный салон обошелся Мирошкину более чем в миллион. К счастью, родители Андрея пришли ему на помощь и взяли на себя все расходы по свадьбе и кольцам. При виде Завьяловой, помахавшей перед его глазами рукой с уже надетым на безымянный палец кольцом с маленьким зеленым камушком, сердце Андрея опять сжалось. Прощай, свобода, прощай! Он, кстати, не допускал и мысли о том, чтобы в будущем изменять своей жене. Нет уж, раз женился, значит никаких «таких» дел! Гулять надо холостым! Это было не только вопросом принципа или следствием семейного воспитания. Нет, все было сложнее. Не посещая церкви и не исполняя никаких обрядов, Мирошкин между тем все более и более думал о Боге, представляя его себе то в облике Христа, то суровым стариком, который откуда-то следит за каждым его шагом, размышляя — покарать или помиловать. Мирошкин считал, что с Ним можно договориться — Андрей предоставит в качестве оправдания безгрешную семейную жизнь, а Бог, в свою очередь, оставит без последствий для его здоровья юношеские утехи с Ильиной, Лавровой
Предстояло что-то решать с банкетным залом. По словам Ирины, Валерий Петрович нашел относительно недорогое помещение за полмиллиона, разумеется, не считая стоимости выпивки и холодных закусок. Без родителей финансовые вопросы было не решить, и их познакомили. Местом встречи избрали Заболотск — Ирина, слегка смутившись, пояснила, что на «Октябрьской» вряд ли получится встретиться: «Квартира не в том состоянии». Андрей понял так: ремонт в завьяловской трехкомнатной норе вступил в решающую стадию — и согласился. В родной город своего потенциального зятя Валерий Петрович, Татьяна Кирилловна и Ирина прибыли на собственной «Волге» тридцать первой модели, купленной еще когда Мирошкин только начал встречаться с Завьяловой. Андрей знал, что Завьялов ездил на машине крайне редко — по Москве раскатывать он не любил, а дачи у них не было (в Валентиновке, в которую его когда-то приглашала Ирина, была дача у дяди Коли — брата Татьяны Кирилловны). В основном машина все время стояла на стоянке. Но, желая пустить пыль в глаза будущим родственникам, Валерий Петрович не побоялся и проехал за город почти сотню километров.
Как это чаще всего бывает в таких случаях, Завьяловы не понравились Мирошкиным и наоборот, но к соглашению пришли быстро. Выяснилось, что у Андрея нет друзей, которых стоило пригласить на свадьбу, исключая Поляничко, и то лишь потому, что он был нужен в качестве свидетеля. Не было у него и большого количества родственников — и Иван Николаевич, и Ольга Михайловна были единственными детьми. Семья Мирошкиных не обзавелась и друзьями, которых стоило тащить в Москву из Заболотска. Итого, выходило, что со стороны жениха будут присутствовать четыре человека. Петрович, несмотря на необходимость вновь садиться за руль, все-таки выкушавший грамм двести водки, выпучил глаза и, уставившись в тарелку, чему-то ехидно улыбался в бороду — с их стороны получалось не менее двадцати человек одной только «молодежи». Все это были подруги, учившиеся с Завьяловой в школе, ходившие с ней на уроки музыки, лежавшие в больницах (Ирина, как пояснили Завьяловы, в детстве была болезненным ребенком), где-то совместно отдыхавшие, уже обросшие мужьями, а кое-кто и детьми. Из институтской группы Ирина надумала пригласить лишь неизбежную Хмурю, которая даже претендовала на роль свидетельницы, но ее все же потеснила Катя, весной предоставлявшая молодоженам свою съемную квартиру.
Отсутствие у него школьных друзей Андрей не считал компрометирующим обстоятельством — связи с Заболотском могли быть утеряны вполне естественным порядком, после переезда в Москву, а вовсе не потому, что он «не умел дружить». Но Завьяловы, как видно, поняли все именно так. Впрочем, это имело и свои положительные стороны — при таком перевесе приглашенных в их пользу глупо было требовать от Мирошкиных участия в столовых расходах на равных. В конце концов, выпив еще рюмку, Петрович заявил: он берет все расходы по банкету на себя — «как отец невесты». Это заявление Завьялов сделал, игриво посматривая на Ольгу Михайловну. Судя по всему, Мирошкина — маленькая, светленькая, миловидная (Андрей и ростом, и «мастью» пошел в мать, а чертами лица, плечами — в отца) — произвела на Петровича приятное впечатление. Кроме того, она была моложе и значительно лучше сохранилась сравнительно с Татьяной Кирилловной.
Тут уж пришла очередь родителей Андрея показать, что и они «не лыком шиты». Иван Николаевич, продемонстрировав знание обстоятельств жизни на «Пражской» и тем обозначив свое участие в ремонте, предложил взять на себя решение некоторых бытовых проблем — в квартире нет холодильника, входная дверь такая, что ее кулаком откроешь, да и пол в комнате холодный — нужен паркет или ковролин. На покупку холодильника, коврового покрытия и установку железной двери Мирошкины выделяли шесть миллионов — по два на каждый предмет. У Андрея захватило дух — так много денег сразу он не держал в руках никогда. Иван Николаевич остался доволен эффектом — ухмылка Валерия Петровича приобрела недовольно-недоверчивое выражение, хотя было ясно — чтобы накормить такую ораву гостей, траты Завьяловых также должны были достичь значительной суммы. Но у Петровича оставался еще один «козырь» — они ведь отдавали свою старую кухню и мебель для комнаты. Возглас Ольги Михайловны: «А вы-то как же?» вознаградил отца Ирины. «Новую купим», — с некоторым превосходством в голосе пообещал Завьялов, окинув взглядом «советскую» обстановку мирошкинской квартиры. Андрея, правда, озадачила реакция на эти слова Татьяны Кирилловны и Ирины — они уставились на главу своей семьи с выражением недоумения и даже испуга. Это Андрея насторожило — ведь о чем-то подобном Ирина говорила ему еще летом.
За последнюю неделю декабря, предварительно произведя по газетам объявлений, которыми был регулярно забит почтовый ящик, детальное обследование рынка предложений, Мирошкин освоил выделенные ему деньги: железная дверь обошлась в один миллион шестьсот тысяч рублей (мастера работали два дня) плюс — двести пятьдесят тысяч рублей досталось обойщику, за ковролин (производство США), купленный в отделе книжного магазина «Молодая гвардия» на «Полянке», вместе с доставкой на такси он отвалил полтора «лимона», а под самый Новый год привезли самую дорогую покупку — трехкамерный «Стинол» стоимостью в один миллион девятьсот шестьдесят пять тысяч рублей. Все чеки и техническую документацию
За хлопотами чуть было не упустили праздник — 28 декабря до глубокой ночи они раскладывали с Иркой ковролин и прибивали его к полу плинтусами. Андрей заранее купил и покрыл их лаком, и это потребовало усилий не одного дня — пришлось в мороз побегать между хозяйственным магазином на «Тульской» и Москворецким рынком. На «Тульской» плинтуса оказались по пятнадцати тысяч за погонный метр, а на Москворецком — по двенадцати. Мирошкин обрадовался, что угадал, где дешевле, и купил сразу девятнадцать метров, загрузился в трамвай и поехал к дому. Он еле дотащился от остановки до подъезда и, уже войдя в квартиру, пересчитал деньги. Оказалось — переплатил лишних тридцать тысяч. Бросился назад и успел до закрытия — вернул свое кровное. Замерз и устал так, что покраску пришлось отложить на другой день… Когда был прибит последний гвоздь, стало ясно — Андрей где-то перебил телефонный кабель. Весь следующий день он отдирал плинтуса и искал место повреждения. Замотав перебитое место изолентой, он пустил кабель поверх вновь прибитых плинтусов. Для этого пришлось прикреплять его маленькими гвоздиками — потом некоторое время болели отбитые молотком пальцы…
А 30-го Андрей праздновал Новый год в школе. Тогда-то судьба и послала учителю последнее испытание перед свадьбой — игру в бутылочку с коллегами… Андрей был уверен — прояви он настойчивость, Алка в тот же вечер отдалась бы ему в своем классном кабинете. Уж больно страстно, совсем не «по-игрушечному» они целовались, когда им выпало делать это. Обоих потом качало, вокруг плыли лица смущенных коллег, особенно пожилых, зачем-то засидевшихся на вечере допоздна. Мирошкин, вернувшись за стол, какое-то время представлял себе, как Алка за чем-нибудь пойдет в свой класс, он увяжется за ней, а потом овладеет ею прямо на партах, за которые после каникул, ни о чем не подозревая, усядутся ее первоклассники. Он раздевал худенькую, невысокую, темноволосую, коротко стриженную коллегу глазами и наверняка претворил бы свои фантазии в жизнь — все-таки много выпил, — отправься Алка в класс хотя бы в первые полчаса после их поцелуев. Но она сделала это лишь через час. К тому времени Андрей, что называется, «включил голову», вспомнил про скорую свадьбу, про решение не изменять жене, за что, как он решил, все в его жизни будет хорошо.
Только 31 декабря Мирошкин и Завьялова всерьез задумались о том, что им предстоит встречать Новый год вместе. Можно было, конечно, пойти к кому-нибудь из ее друзей, но Ирине казалось, что новогоднюю ночь надо провести как можно романтичнее. А что может быть романтичнее ужина на двоих, свечей и сексуальных утех до утра? Эта картина, нарисованная перед Мирошкиным его невестой, с самого начала показалась ему нереальной, но, с другой стороны, вовсе не хотелось сидеть до утра в гостях, не имея возможности лечь по-человечески поспать, — такой опыт у него был в студенческие годы. А потому Мирошкин поддержал романтические иллюзии Завьяловой, тем более что всю подготовку праздника она взяла на себя. Ирина привезла от родителей маленький цветной телевизор и занялась приготовлением праздничного стола, Андрей весь день ходил вокруг нее, хватал со стола куски и целовал свою невесту — в тот вечер довольно-таки страстно. Сказались тут предсвадебные ожидания, или Завьялова сумела хоть немного зарядить его своим романтическим настроем — бог ведает. Возможно, его стимулировали угрызения совести — все-таки накануне он чуть было не изменил своей невесте… И лишь часов в десять вечера они сообразили — нет елки. О ней попросту забыли — Ирина была занята столом, а Андрей, несколько лет проживший в съемной комнате, отвык от процедуры наряжания и воспринимал появление на пианино украшенного усилиями Нины Ивановны искусственного деревца как само собой разумеющееся. Завьялова сбегала на брошенный елочный базар и набрала веток, их расставили по квартире в ведрах из-под краски и украсили заготовками для пасхальных яиц, к которым Андрей прибил гвоздиками нитки, — на антресолях оказался целый мешок с почти готовой продукцией, некоторые яйца даже были раскрашены вполне удачно. Получилось забавно. Но на этом романтизм закончился. Выпили шампанского, поели, опять выпили (Мирошкин — водки), снова поели, посмотрели «Старые песни о главном-2» и быстро уснули прямо на ковролине. Утром Андрею показалось, что Ирина грустна, — как видно, романтики на вечере ей показалось недостаточно. Они даже не занимались сексом. Сказалась усталость: у Завьяловой от предновогодних хлопот, а у Мирошкина — от выпитого. Ее расстройство его даже позабавило — Завьялова выглядела полной дурой, до такой степени она не улавливала умонастроение своего будущего супруга и так далеко была готова пойти, не понимая, что ее попросту используют. На «Пражскую» она до свадьбы так и не переехала — ей казалось, что дома, в привычной обстановке будет проще приготовиться к торжеству, надеясь поразить Мирошкина своим белым платьем или букетом.
День свадьбы был намечен на пятницу десятое января. В целом у Мирошкина все уже было готово: белую рубашку Ирина подарила Андрею на Новый год, брюки и ботинки годились с окончания института, галстук в свое время подарила Лаврова, а пиджак он купил сразу после того, как сделал предложение (оставалось только отрезать от него ценник с суммой в пятьсот восемьдесят одну тысячу и убрать бумажку в заветный конверт с чеками). Свою невесту Андрей видел в эти дни лишь однажды — вместе с отцом и братьями она привезла обещанную обстановку — старую засаленную, засиженную тараканами кухонную мебель под дерево, с изначально криво привинченными дверцами, знакомый серо-голубой диван и два больших кресла такого же цвета. Улучив минуту, Мирошкин поинтересовался: где же стенка из «девичьей» — большой трехстворчатый шкаф, две застекленные витрины, в которые он рассчитывал поставить книги, и еще две вместительные секции — все это он хорошо запомнил. «Потом привезем, — смущенно пояснила Завьялова, — не было, Андрюш, сил грузиться, а потом времени тоже нет, мы совсем замотались с приготовлениями. Позже все будет». Вид у нее и вправду был усталый. Однако Петрович излучал такую уверенность в себе, был так бодр, что Мирошкин усомнился, а действительно ли они настолько устали, как говорит Ирка.