День учителя
Шрифт:
— Я знаю, о чем ты говоришь, — читал монографию Чистова о народных утопиях в России. Кстати, если помнишь, ожидания такого «сказочного принца» продолжались и в девятнадцатом веке вплоть до отмены крепостного права. И мне представляется, что кое-какие рецидивы подобного, как ты говоришь, «психоза» имеют место и в наши дни. Вспомнить хотя бы Ельцина. Есть плохой ЦК, погрязший в коррупции и привилегиях, а есть хороший Борис Николаевич, который готов и порядок навести, и в обычную поликлинику ходит, и на автобусе на работу ездит. Получили в итоге самозванца. Что же касается моих, как ты выразился, «грез»… Есть исторический опыт двадцатого века, и то, о чем я говорю, — явление несколько другого порядка. Так что посмотрим. Тем более осталось немного — умрет Ельцин, и все станет ясно.
— Ну что же — подождем.
Они замолчали, пришла пора расходиться. «Ладно, Андрюх, давай, — Куприянов встал со своего места. — Пойду. Материалы я все необходимые посмотрел, теперь надо будет
— Ах, да, — Куприянов коснулся рукой лба, — чуть было не забыл. А тебе привет от Ларисы Плотниковой.
— От Ларисы Плотниковой? А кто это?
— Плотниковой она совсем недавно стала, после замужества. Раньше она была Вязинина. Не помнишь?! Лариса Вязинина! Вот странно! А она говорит, что тебя хорошо знает. Я бы такую женщину не забыл. Она часто ездила в «Историчку» — красивая такая блондинка, сразу в глаза бросалась в читальном зале. Она с моей женой училась на одном курсе, только моя не часто здесь появлялась — ей хватало университетской библиотеки. А Лариса, наоборот, любила «Историчку». Мы тут недавно попали в одну компанию. Она была вместе с мужем. Вспоминали, оказалось, ты с ней знаком был. Ну, не помнишь — не напрягайся. Может быть, я что-то перепутал и она вовсе не тебя имела в виду. Хотя она ясно сказала: «Андрей, из МПГУ» и описала тебя. Ну, все, я пошел.
Из буфета они вышли вместе. Куприянов еще раз пожал Мирошкину руку и направился в гардероб. Едва он повернулся спиной, Мирошкин, с каждой секундой слегка ускоряя шаг, направился в направлении уборной. Закрывшись в кабинке, Андрей Иванович какое-то время сотрясал воздух, а затем, когда состояние нормализовалось, задумался. «У Сани явно крыша едет, — Мирошкин покачал головой. — М-да-а! Сколько всего наворотил. Второй Сталин, экология, индустриализация, БАМ… Впрочем, неудивительно, у него всегда в башке было полно мути. Как его только в разведку взяли? Впрочем, по блату все можно. А Сыроежкина аборт сделала — вот как! От скудости жизни, или от нелюбимого мужа не захотела второго рожать? И в конце я что-то не понял, кто это такая — Лариса Вязинина?» И тут вдруг до него дошло: «Да ведь это Лариса!» Андрей Иванович — к этому моменту он уже покинул кабинку — даже выпрямился (в последнее время Мирошкин начал сутулиться), по телу пронеслась неприятная нервная дрожь, спина мгновенно вспотела. Он ведь не знал ее фамилии! «Лариса! Как я сразу не сообразил! Это она! Значит, замуж вышла. Ну, что ж — все правильно. Не оставаться же ей в девках… А все-таки как нелепо тогда вышло…»
Несмотря на редкость встреч и скудные сексуальные радости, которыми одаривала молодого человека Настя Костюк до своего отъезда в Подмосковье, Андрей, проводив ее на дачу, в целом остался доволен тем, как развивались их отношения. Не смущала его и неуверенность в чувствах девушки. «У нас было слишком мало времени. Она каждый день училась, сейчас из Москвы уехала. Вот вернется, тогда… Тогда все будет совсем хорошо», — так он размышлял, расхаживая по подвалу в ночь после прощания с Настей. Его даже не беспокоило чувство голода — а ведь сразу после посещения квартиры Костюк он помчался на «Шаболовскую» и ничего не купил поесть на время дежурства. В понедельник Мирошкин уже сидел в библиотеке в компании с Куприяновым. На повестке дня у Андрея стояла историография любимой Смуты, и с этим вопросом справиться было несложно — его тема. Потом оставались еще «крестьянские восстания», «развитие капитализма в России» и «проблема абсолютизма» — много для двух недель. Андрею хотелось сделать все именно за эти две недели, чтобы полностью освободиться к возвращению Насти. Был август месяц, по улицам по-прежнему ходили красивые девушки, но Мирошкину не приходило в голову возобновить «сезон». Как же можно так обмануть ожидания Настеньки?! А раньше его подобные сантименты не смущали. Всего за два года до этого он при таких же обстоятельствах довольно-таки цинично «задвинул» Риту Сергееву… Ну, ту, косую, из «Мориса Терезы». А ведь виделись они чаще, да и сексом она с ним занималась с большим интересом. Но то Рита, а это Настенька — тепличное существо, девушка-восторг. И забыл он Риту сразу, а вот Настю вспоминал с неизменным удовольствием, мысленно пробегая глазами по ее изящному телу. Он даже пакетик с волосами девушки, изрядно распухший со дня знакомства от неизменно пополняемого содержимого, носил теперь в нагрудном кармане… Было, правда, еще одно обстоятельство, стимулировавшее верность Мирошкина, хотя о нем ему думать было стыдно, но — думалось. Ему очень нравилось, что Настя была дочерью генерала, со всеми вытекающими для ее будущего мужа последствиями. Что это за последствия,
Завьялова была та лаборантка с кафедры методики, которая помогла ему с преподавателем по английскому. Они учились на одном курсе, но Ирина возникла в их группе только со второго курса, после зимней сессии, перевелась с вечернего отделения. В год их поступления она не добрала одного балла, и девушке предложили «вечерку». Так везло не всякому, и всезнающая Махмурян, сама неудачно поступавшая на истфак два раза, выудила у Завьяловой объяснения — за нее ходил хлопотать папа.
— А кто у нее папа? — поинтересовался Мирошкин, двигаясь с Куприяновым и Хмурей к метро и разглядывая шедшую впереди них в том же направлении новенькую.
— А папа у нее, — с каким-то торжеством в голосе, верно от осознания собственной информированности, возвестила Хмуря, — работал в ЦеКа!
Эти подробности биографии Завьяловой, несомненно, заинтересовали тогда всех присутствующих. По крайней мере получили объяснение недешевые, хотя и не новые, наряды, которые носила в институте Завьялова. «В общем ничего, — отметил тогда про себя Мирошкин. — Крепенькая, мордашка симпатичная, волосы светлые — крашенные, грудь большая, попа… Ну, попа толстовата малость. Нет, ничего, ничего».
— И что она в нашем гадюшнике делает? — удивился Куприянов. — Что, папа не мог ее куда-нибудь в МГИМО пропихнуть?
— О, это отдельная история, — с еще большим азартом откликнулась Хмуря. Она положительно знала все обо всех, и, самое забавное, окружающие, прекрасно осознавая, что у нее ничего не держится на языке, рассказывали Махмурян о себе подчас довольно интимные вещи.
«Отдельная история» Завьяловой была и грустной, и смешной. Так по крайней мере показалось Мирошкину, когда он узнал ее во всех подробностях. Завьялова поступила на истфак из-за любви. Воспитанная родителями в соответствии с идеалом советской девушки серьезной и цельной личностью, она познакомилась на дне рождения у подруги с каким-то парнем, несколько старше ее, который великолепно играл на гитаре, и влюбилась в него сразу и без памяти. Когда гости крепко выпили и начались танцы, харизматичный гитарист пригласил Ирину и принялся рассказывать ей о том, что он мечтает о большой семье, детях, вообще любит детей и даже хочет создать «кооперативный» детский сад-школу, где будут формироваться гармонично развитые личности. «Я ведь, Ирочка, учусь в педагогическом, на математическом, — выдыхал он ей в нос слова, пахнущие водкой, — я естественник и мечтаю встретить девушку, такую же красивую, как вы, но с гуманитарным образованием. Мы бы с ней вместе могли создать такой детский сад». Вечер закончился, гитарист проводил Ирину домой, поцеловал зардевшуюся ученицу выпускного класса в щечку и исчез. Но Завьялова решила соответствовать его идеалу. Она хотела встретить его уже студенткой истфака или филфака пединститута и дальше пойти по жизни рука об руку. Пробившись на «вечерку», девушка, полная самых радужных надежд, заявилась к той же самой подруге на день рождения.
— А где же Сережа? — недоуменно поинтересовалась она у именинницы уже ближе к концу вечера.
— А Сережу я уже полгода не видела, — ответила подруга. — Он, как женился, перестал посещать нашу компанию. Жена у него строгая.
— Женился?! На ком?
— Не знаю, на какой-то однокурснице, — в голосе хозяйки праздника ощущалась злость. «Она вообще какая-то стала странная последнее время, — грустно подумала про подругу Ира. — Взяла и зачем-то поступила на филфак, хотя всегда по физике хорошо успевала».
Любовная неудача подкосила Завьялову. История ее мало интересовала, выбор института теперь казался страшной ошибкой, девушка спала, ела, аккуратно посещала пары, ехала домой, опять ела и спала. Все это происходило в каком-то тумане. Постепенно она стала замечать, что ест и спит с каждым днем все больше и больше. На весы ей было просто страшно вставать. Наблюдая расползавшуюся вширь дочь, родители решили ее взбодрить и зимой направили в санаторий. Это пошло ей на пользу — там оказалось много мужчин, в основном, правда, немолодых, которые все как один принялись добиваться расположения пышной первокурсницы. Ирина ожила, повеселела, увлеклась лыжными прогулками, встала на коньки. Вес начал стремительно падать. Девушка ощущала себя королевой, никому не ответившей взаимностью. Позитивное настроение не смогло испортить даже открытие причин ее феноменального успеха, сделанное соседкой по комнате в санатории — сорокалетней некрасивой, но довольно игривой теткой: «Тут основной контингент мужиков — это те, кто лечится от простатита, им врачи в качестве укрепления даже рекомендуют активный секс. Вот они и носятся за тобой как одержимые. А ты, смотрю, момент не ловишь. Я сюда третий год езжу. За две недели оттягиваюсь на год». Вернувшись в Москву, Завьялова устроилась работать на кафедру. Платили мало, но ей важно было стимулировать себя пораньше выбираться из кровати, и, потом, так было проще перевестись на дневное отделение, которое казалось престижнее. А еще какая-никакая, но стипендия.