День проклятия
Шрифт:
Она подставила для поцелуя напудренную щеку. Зажмурившись, я исполнил ритуал, потом уселся напротив.
— Как ты себя чувствуешь? Хочешь выпить?
— Нет, спасибо… Впрочем, выпью. — Я попросил мэтра: — Стакан молочной сыворотки.
К его чести, он и глазом не моргнул. Мать недоверчиво посмотрела на меня:
— Сыворотка?
— Я хотел посмотреть, как ты морщишься.
— Очень мило, Джеймс. О-хо-хо.
Она опять называет меня Джеймсом. Мать взяла меню и стала внимательно его изучать, время от времени
— Ты не знаешь, что сейчас неопасно есть? Им бы полагалось сопровождать рыбные блюда санитарным сертификатом… — Она перевернула страницу. — Гм. Может быть, барашек…
— Почему бы не заказать телятину? — предложил я. Реакция была мгновенной:
— Разве ты не знаешь, как готовят телятину? Убивают теляток.
Я натянуто улыбнулся.
— Мне казалось, такие мелочи тебя не волнуют.
— Джеймс, — ласково сказала мама, — тебе не удастся меня разозлить. Я хочу сообщить тебе кое-что, и мы обсудим это спокойно, как подобает воспитанным и разумным людям.
— Вряд ли это удастся, так как ни один из нас уже много лет не проявлял здравого смысла.
— Именно об этом мы и поговорим. Я устала находиться в состоянии войны с тобой…
Она замолчала, увидев официанта со стаканом сыворотки. Ее передернуло.
— Что будете заказывать? — осведомился официант.
— Пока ничего. — Мать махнула рукой, чтобы он ушел.
— Тепличный салат, — быстро заказал я.
Мать сверкнула глазами, снова посмотрела в меню и решительно заявила:
— Крабы. Я буду есть крабов. — Она вернула меню официанту, не спуская с меня глаз. Как только тот отошел, мамочка предложила: — Ладно, перейдем сразу к делу. В последнее время ты постоянно вставляешь мне палки в колеса.
— Сомневаюсь.
— Я стараюсь только для тебя.
— Мама, не делай для меня ничего, умоляю. Мне не нужна помощь.
— Ты единственный, кто у меня остался, и я не хочу тебя потерять.
— А Мэгги?
— Мэгги уезжает в Австралию.
— Вот как? Ну, Австралия — еще не смерть.
— Неизвестно, как обернется! Джим, я не хочу остаться в одиночестве!
— Все сейчас одиноки.
— Только не я! Я — не все. — И более спокойно она добавила: — Ты не представляешь, Джим, что мне приходится выносить.
— Прости, мама, но сейчас тяжело всем. Ты ведь не знаешь, что довелось пережить мне.
— Откуда? Ты никогда ничего не рассказываешь.
— Не рассказываю, потому что это военная тайна. Если я проболтаюсь, меня расстреляют.
— Только не лги, Джим. За это больше не расстреливают. Ты меня удивляешь — откуда теперь взяться военным тайнам? Мы же воюем с каторранами. Кто-нибудь способен общаться с ними? Может, у них есть шпионы? Не будь глупеньким. От кого вы все скрываете? Если бы каторране понимали нас, то зачем нам воевать? Начались бы мирные переговоры.
— Во-первых, мама, их называют хторранами. Звук «ха» мягкий,
— Я и говорю: хаторране.
— Х'торране, — поправил я.
— Торране. Хатторане. Еще как? Вздохнув, я сдался.
— Однако ты не ответил на мой вопрос. Ты пробовал беседовать с ними?
— Знаешь, как по-хторрански будет «собеседник»? Жратва.
— Все шутишь. С тобой всегда так: либо шутки, либо грубости. Слава богу, что отец умер. Твой нынешний вид — в юбке, с косметикой — убил бы его.
Плохо дело. Она зафлажила меня по плану номер два.
— Я думала, что смогу уговорить тебя. Алан сомневался, но я сказала: «Нет, дай мне еще один шанс. Ведь он мой сын, я сумею уговорить его». Теперь очевидно, что Алан прав.
— Мама! — Я помахал рукой, чтобы она посмотрела на меня. — Ты предложила встретиться со мной, чтобы как-то оправдать свое возмущение моей неблагодарностью? Вспомни, чем это обычно кончалось.
— Опять остришь. Думаешь, что ты самый умный? Сейчас и проверим, насколько ты умен.
— О чем ты?
— Узнаешь.
Мамуля заметила приближающегося официанта и замолчала. Пока тот накрывал на стол, она сидела с подозрительно самодовольным и хитрым видом. Официант подал тарелку ей, затем мне и испарился.
Я первым нарушил молчание:
— Ну, хватит. Давай напрямую. Что тебе от меня нужно?
— Джеймс, — начала она. Я чуть не взвыл: опять «Джеймс»! — Я уже убедилась, что взывать к твоему здравому смыслу — бесполезная трата времени. Вчера утром ты воочию убедился, что все делается ради твоего блага…
— Эта твоя фразочка всегда меня бесила. Когда ты произносила: «Ради твоего блага», — получалось, что это делалось ради твоего блага.
— Джеймс, именно это я имею в виду. Ты абсолютно не отдаешь себе отчета в своих поступках, никого не желаешь слушать. Авторитетов для тебя не существует. После этого проклятого случая с каторранами ты стал абсолютно невменяем. Только поэтому я вынуждена так поступить. Я прекрасно понимаю, что сейчас это тебе не понравится, но придет время, и ты поймешь, что иного выхода у меня не было. Я лишь забочусь о твоем будущем.
— Что ты натворила?
Она вздохнула нарочито громко:
— Я заполнила кое-какие бумаги.
— Какие именно?
Она напряглась.
— О передаче твоих прав адвокату…
— Что за ерунда? Мне двадцать четыре года.
— … мотивируя тем, что ты не вполне отвечаешь за свои поступки. Наше дело почти беспроигрышное. Та червивая пыль, которой ты наелся, либо надышался, либо что-то еще… — Она избегала смотреть мне в глаза. — Мы можем наложить арест на твои деньги и держать их годами, пока дело будет ходить по инстанциям. Ты же знаешь, Джеймс, что я могу это сделать.